Житель стеклянно-прозрачного мегаполиса Брэндон существует по серым канонам американской мечты, cтабильная обеспеченность позволяет ему ни в чём не нуждаться. Большая часть заработной платы уходит лишь на удовлетворение своих сексуальных фантазий, а приглушённое чувство голода изредка утоляется азиатской лапшой, неизменным обедом апатичного клерка, который характеризует маниакально болезненного персонажа лучше, чем всё содержимое его чулана вместе взятое. В отличие от своих, таких же интеллигентных и замкнутых прототипов, в случае Нормана Бейтса («Психо») на развитом диссоциативном расстройстве личности и явной шизоидной психопатией с задатками солипсизма у Патрика Бейтмана («Американский психопат»),нью-йоркский денди не ограничивается чуланом или же подвалом, являющимся проекций подсознания героев, тёмным и недоступным местом, концентрирующим все их потайные страхи и, конечно же, желания. Катастрофа Брэндона в том, что сфера вожделенного распространяется для него далеко за пределы экзистенции и переступает через базовые ценности. Влечение- стержень, жизненный стимул, деструктивная зависимость, преследующая его в уголках ноутбука, собственной спальни и непосредственно города.
Явление сестры Нью-Йорку, блудной пташки с соловьиной хрипотцой в голосе, чувственной, эмоционально раскрепощённой свидетельствует о том, как внешний раздражитель проникает в искусственно поддерживаемую среду дефицита sensus et affectus. Атрофия чувств у Брэндона, в полной мере, ощущается с невольно скатившейся слезой под пронзительное исполнение «New York, New York». В момент привычный ритм неумолимого времени, ставшего единицей вакуумной просторной квартиры сплошь величественных окон, сбивается, и жизненный уклад главного героя рушится, как карточный домик. Ничто более не изолирует от гнетущей реальности человека, беспрестанно заботящегося о сохранности рвов вокруг давно сформировавшихся, но всецело зияющих, приоритетов бытия. Убегая от уже произошедших и только намечающихся ментальных катастроф, Брэндон, заслушавшийся достопамятным Бахом, сам того не замечая, оказывается в маргинальном чаду, где отрезвляющая явь в обличьи бритого громилы не запинается перед тем, как нанести удар по рёбрам, а затем по лицу. Мученик поднимается с колен и, как ни в чём не бывало, продолжает свой путь грехопадения, постепенно погружаясь на самое дно, изобличённое в противоестественном пороке. Эрфикс, рисующий воображению нечестивца жалкие грёзы о возвращении к прежнему образу существования, не признаёт перемен. О каком искуплении за содеянное может идти речь, если деяния эти методично повторяются изо дня в день, а как известно из вольтеровских трудов, люди никогда не испытывают угрызений совести, от поступков, ставших для них обычаем.
Чувства семейные чужды и бесперспективны, поползновения духовно сблизиться с женщиной оборачиваются внутренним ступором, осознание беспомощности от преобразования метафизической трагедии в материальную достигает адресата слишком поздно, когда гильотина, как говорится, уже рухнула. Маккуин констатирует духовную истощённость и элегантной асексуальностью подчёркнуто ломает весь взыгравший пафос античного размаха, — гедонистический Бах, опять же, и белые простыни. Но дабы не прослыть мальчиком из церковно-приходской, блистательный Фассбендер пару раз прогуливается перед камерой без штанов, да так, что совсем без них. Онегинская хандра присущая страдальцу, как тень иль верная жена, находит своё отражение в зеркале души, там, где взгляд холоден, истомлен, опустошён. Противостоять вседозволенности, ровно бороться с ветряными мельницами; сегодняшний мир то, чем он и является — необъятный соблазн, благо Стив Маккуин не ханжеской породы британец, он вновь доказывает это открещиваясь от проповедей, в конечном счёте, блондинкам в баре можно улыбаться, можно и садиться к ним в машину, да даже проехаться на стоянку и неплохо провести время. Главное, чтобы слабость не сделалась патологией, ведь тяга к коллекционированию холодного оружия может вылиться в складирование скальпов, оправданием, которому будет незабвенное — «наскучил света шум», что ж поделать.
Обращаясь к формулировкам дядюшки Фрейда и его расчудесных последователей, не возбраняется с уверенностью заявлять, что неустойчивое суперэго Брэндона чуть ли не теряет свою силу под давлением субэго, а полное отсутствие стыда и вовсе — первый признак человеческой глупости. Безусловно, всё это очень занимательно и имеет место быть, хотя много любопытней иносказательная последовательность, напрашивающаяся сама по себе. Для индивидуума, загибающегося от натиска своего неуёмного тела, оно уже истинно не храм, — нерушимая тюрьма. Два полных метра Маккуина так или иначе о заключении, насильственном или добровольном, в первом — сила духа разрывала физическое пространство, во втором — нерукотворно заколачиваются останки души и не могут сопротивляться обнажившемуся оплоту. Джармуш, помнится в «Limits of control», любил играть со спичечными коробками, где не менее разодетый парень, прихлёбывающий эспрессо из двух чашек и совершавший таинства на паркете, добился- таки трансгрессии, ну а Брэндон закроет за собой кабинку туалета. Тоже правильно, ведь у вселенной нет границ, а реальность условна. 9 из 10
Jane Eyre`s transference Молодой и успешный педант Карл Густав Юнг приезжает к своему наставнику в области психоаналитических исследований Зигмунду Фрейду, чтобы рассказать о русско-еврейской пациентке Сабине Шпильрейн, страдающей особой формой истерии. Как выясняется, девочку в детстве часто пороли, наказывали, издевались, ей это как ни странно нравилось, нравится и будет нравиться, отчего играющая её Кира Найтли неистово вопит, издаёт утробные звуки, выпячивает челюсть на обезьяний манер, одним словом, всячески переигрывает на ряд наград. Сдержанная и слепая, на так и лезущие в кадр, подчёркивающие образы немаловажные детали, режиссура, определённый набор, едва ли не превращающихся в шарж, портретов, и пейзажи, под стать описанию из английских женских романов с историческими корнями, всё это в данном случае ширма Кроненберга, не элегантная, а скорее глянцевая, ленивый отвод для глаз и глав с названиями, вроде «беседа на воде», «беседа за вкуснейшими рулетами мадам Юнг», «горячая дискуссия двух господ, пребывающих в саду».
Не говоря о том, что камерность постановки, выглядящая как «две лужайки, три стены», не выдерживает масштабов личностей, которые в эти стены посажены, и о том, что планы несут в себе лишь только богемную низменность, трафаретно замыкаясь на стройных деревьях и аккуратных рукописях, более всего настораживает замах на биографический очерк обо всех и сразу, и как обычно бывает в таких ситуациях, толком не удаётся раскрыться ни одному из героев. Хотя, учитывая множитель актёрского запала Фассбендера, Мортенсена и Касселя, которого хватило бы ни на один полноценный байопик, вину за чопорный лоск нажёванных Фрейдом сигар, можно свалить на кого-то другого. Бронте, быть может, или Конан Дойла. Опасный метод Дэвида Кроненберга заключается в поверхностности материала, им передаваемого, и желании внешними психологическими терминами подавить то, внутреннее и опальное, что великие умы XX века тщательно утаивали за маленькими овальными очёчками и тугими корсетами.
Мартин Скорсезе признаётся в любви к кинематографу, но прежде, чем он это сделает, зритель выслушает неубедительную историю сироты Юго, которому в наследство от отца достался полуфунционирующий робот. Ребёнок живёт на вокзале, где частенько подворовывает и бегает от неуклюжего станционного смотрителя, а в свободное от этих важных для каждого бездомного занятий время, ищет разгадку к той самой металлической человекообразной конструкции. Неведомым образом во всю эту историю вплетается легендарный Жорж Мельес, но когда дело доходит до него, отец Юго, сам плачущий мальчик, таинственный автоматон, они уже не играют ни малейшей роли и отваливаются от сюжета за ненадобностью, как части космического шаттла. Торжественное выуживание режиссёра из творческого кризиса, повергающее в умывание слезами умиления при демонстрации его фильмов и безотносительно нарочитые оммажи - всё это драматургически беспомощная, аляповатая хвалебная песнь в экзальтированном тоне. И при чём тут, в конце концов, Юго? Мальчик, подвинься, этот фильм больше не о тебе.
Джордж Валентин, олицетворяющий собой соскребательный образ с легенд немого кино, к примеру, таких как Рудольф Валентино и Джон Гилберт, проходит через все этапы нелёгкой звёздной жизни, а это, соответственно, удивительные взлёты, горькие падения и победоносное шествие со сверкающими наградами по алому ковру. Как у настоящих голливудских звёзд, только понарошку. Понарошку у Мишеля Хазанавичуса - идолопоклонство, целование перстней её величества Страны Грёз, балаган, дающий ложное представление о немом кинематографе, подменяющий эмоции бутафорским гримасничаньем, основывающийся исключительно на им же прославляемых стереотипах. В конце концов, винтажная открытка, которую с эпохой silent movie объединяет одна лишь цветовая палитра.
Чисто случайное стечение обстоятельств вынуждает четверых закадычных друзей встречать Новый год в офисе рекламного агентства после того, как один из них имел неосторожность нахамить бандитской жёнушке. Конечно же в таком случае выход- есть помидоры, запивая коньяком всё-таки безопаснее, чем пытаться проскользнуть мимо, караулящих под зданием, долговязых братков. Завешенные громоздким поп-артом, недружелюбные стены за какие-то пару часов становятся родным домом для поколения Pink Floyd, ищущего счастья, но только лишь упирающегося в видимые и невидимые преграды. Старые товарищи обсуждают здесь свои удачи и поражения при вылазках на любовном фронте, изливают душу и спиртосодержащее, размышляют о значении своего существования и с надеждой оставленного мобильного телефона дисплеем вниз. Грусть, разлитая по бокалам под всполохи салюта, прослеживающаяся ностальгия в глазах, за окном неподдельное веселье, а террасу заполонила внутренняя пустота. Неуверенно произнесённое «с Новым годом!» дарует веру, надежду на будущее, светлую, добрую, трепетную и искреннюю, как и этот безудержно ироничный, саркастический, но очень тёплый и чуткий фильм. Ваши близкие заслуживают слышать милые сердцу слова как можно чаще. С новым годом, с новым счастьем.
Одна бутылка выдержанного виски творит чудеса с четырьмя латентными шизофрениками. Началось всё с того, что две интеллигентные семьи собрались мирно обсудить неприятный инцидент, произошедший с их детьми. Уже через несколько минут конфликт был практически исчерпан, а морально уничтожить оппонентов, всё ещё хотелось. Несъедобный яблочный пирог с грушами и прочие тонкости гостеприимства оказались на каталогах по живописи после триумфального выступления героини Кейт Уинслет. Экранный муж Вальц изменяет жене с телефоном и сушит брюки феном. У второй пары дела обстоят не лучше: Си Райли, вопреки запрету супруги, размахивает кубинской сигарой и каждые пятнадцать минут отговаривает мать от покупки шарлатанских лекарств, а Фостер в свою очередь, яростно брызжа слюной и одеколоном, отстаивает права африканских детей, в пылу словесных перепалок, забывая о первопричине всей этой резни. Абсурд не смешон, Полански много интереснее работать с актёрами и получать от них максимум возможностей, чем задумываться над тем, что перенос пьесы на экран может повлечь за собой множество разнокалиберных проблем, от адаптации сценария до затянутости некоторых шуток. Получите, распишитесь.
Размеренно скучный детектив о многоликих шпионах, снятый шведом Томасом Альфредсоном по роману англичанина Ле Карре на французские деньги в Великобритании, Турции и Венгрии. К подобным международным проектам всегда приковано особое внимание, ведь к успеху, на первый взгляд, располагало буквально всё, от первоисточника до фамилии режиссера. Тем не менее, в итоге экранизация «Шпиона» смотрится, как сырая песочница, где актёры, словно дети, облюбовавшие метод Станиславского, прекрасно сосуществуют и дополняют друг друга. Однако, только стоит отвлечься от пронзительно зловещего Олдмана или любого другого не менее яркого образа, как смотреть становится не на что. Разговорное кино, о перемывающих друг другу галстуки в шестичасовом чае разведчиках, пытается навязать зрителю фиктивную интригу, но с очередным панорамно сменяющимся кабинетом тусклый свет надежды гаснет в каждом предательски зашторенном окне.
Доставка в пределах МКАД бесплатна В один прекрасный солнечный день туповатому любителю хард-рока и мексиканской кухни осточертевает находиться на побегушках у собственного отца, и тогда он вместе с другом решает прибить старика. После ряда перипетий бедный разносчик пиццы, облачённый во взрывоопасный жилет, вынужден грабить банк. На таймере мигают враждебные цифры и задавать вопросы совершенно некогда. Примечательно, что «Успеть за 30 минут» — второй полнометражный фильм Рубена Фляйшера, в 2009 году буквально взорвавшего жанр лент о живых мертвецах своим «Зомбилендом». После столь колоссального успеха от постановщика ждали чего-то, как минимум, не менее оригинального и крутого. К несчастью, прыжка выше ростомера не произошло.
По идее, некая скетчевость должна добавлять фильму шарма, всё-таки в комедиях положений подобный подход выглядит весьма здорово, но тут зияющая фрагментарность никак не обыграна, а может, что ещё хуже, вовсе случайна. Предполагающий большую свободу действий, скрипт развивается в правильном направлении, а слабые по сути сцены вытягивают прицельные шутки и чудесный саундтрек, но ближе к середине локальный симулятор бандита приедается, юмор делается натужным, а Айзенберг с кислой миной продолжает играть самого себя. Ленте не хватает драйва, а для экшн-комедии с рейтингом R — это фактически приговор. Досадно признавать, что «Успеть за 30 минут» — ощутимый шаг назад в творчестве режиссёра. В предыдущем фильме смеялись над роялями, падающими с неба, а здесь они неловко выкатываются из кустов. Дожили, называется.
Жила-была одна баба, получала от всех оплеухи, отдавалась каждому встречному мужику, и искала еду для своих спиногрызов. С этой лентой Андрей Смирнов возвращается к режиссуре спустя 30 лет после премьеры своего последнего фильма. Кино о нелёгкой женской доле, натужно вписанное в условия гражданской войны. Автор замахнулся на историческую драму, освещающую судьбу страны и всего женского рода через одну простую девушку. Задумка не реализовалась, так ещё и после пятой постельной сцены и без того, малая толика драматичности обращается в наглый фарс. Фильм о том, что русский народ не сломить, или о том, что русская баба из горящей избы коня вытащит, а если опираться на поговорку - "бьёт, значит любит", то получается, что это лубочное полотно боговорит женскую природу. Режиссёр не определился с главной мыслью, о чём свидетельствует финал, которого ждёшь около получаса. Китеж-град не щадит ни белых, ни красных, смывая жестокие реалии отечества. Зритель остаётся наедине со своей проницательностью. К чему все эти предшествующие мытарства? У Михалкова душевнее, и по делу.
Стыд
Shame
Житель стеклянно-прозрачного мегаполиса Брэндон существует по серым канонам американской мечты, cтабильная обеспеченность позволяет ему ни в чём не нуждаться. Большая часть заработной платы уходит лишь на удовлетворение своих сексуальных фантазий, а приглушённое чувство голода изредка утоляется азиатской лапшой, неизменным обедом апатичного клерка, который характеризует маниакально болезненного персонажа лучше, чем всё содержимое его чулана вместе взятое. В отличие от своих, таких же интеллигентных и замкнутых прототипов, в случае Нормана Бейтса («Психо») на развитом диссоциативном расстройстве личности и явной шизоидной психопатией с задатками солипсизма у Патрика Бейтмана («Американский психопат»),нью-йоркский денди не ограничивается чуланом или же подвалом, являющимся проекций подсознания героев, тёмным и недоступным местом, концентрирующим все их потайные страхи и, конечно же, желания. Катастрофа Брэндона в том, что сфера вожделенного распространяется для него далеко за пределы экзистенции и переступает через базовые ценности. Влечение- стержень, жизненный стимул, деструктивная зависимость, преследующая его в уголках ноутбука, собственной спальни и непосредственно города.
Явление сестры Нью-Йорку, блудной пташки с соловьиной хрипотцой в голосе, чувственной, эмоционально раскрепощённой свидетельствует о том, как внешний раздражитель проникает в искусственно поддерживаемую среду дефицита sensus et affectus. Атрофия чувств у Брэндона, в полной мере, ощущается с невольно скатившейся слезой под пронзительное исполнение «New York, New York». В момент привычный ритм неумолимого времени, ставшего единицей вакуумной просторной квартиры сплошь величественных окон, сбивается, и жизненный уклад главного героя рушится, как карточный домик. Ничто более не изолирует от гнетущей реальности человека, беспрестанно заботящегося о сохранности рвов вокруг давно сформировавшихся, но всецело зияющих, приоритетов бытия. Убегая от уже произошедших и только намечающихся ментальных катастроф, Брэндон, заслушавшийся достопамятным Бахом, сам того не замечая, оказывается в маргинальном чаду, где отрезвляющая явь в обличьи бритого громилы не запинается перед тем, как нанести удар по рёбрам, а затем по лицу. Мученик поднимается с колен и, как ни в чём не бывало, продолжает свой путь грехопадения, постепенно погружаясь на самое дно, изобличённое в противоестественном пороке. Эрфикс, рисующий воображению нечестивца жалкие грёзы о возвращении к прежнему образу существования, не признаёт перемен. О каком искуплении за содеянное может идти речь, если деяния эти методично повторяются изо дня в день, а как известно из вольтеровских трудов, люди никогда не испытывают угрызений совести, от поступков, ставших для них обычаем.
Чувства семейные чужды и бесперспективны, поползновения духовно сблизиться с женщиной оборачиваются внутренним ступором, осознание беспомощности от преобразования метафизической трагедии в материальную достигает адресата слишком поздно, когда гильотина, как говорится, уже рухнула. Маккуин констатирует духовную истощённость и элегантной асексуальностью подчёркнуто ломает весь взыгравший пафос античного размаха, — гедонистический Бах, опять же, и белые простыни. Но дабы не прослыть мальчиком из церковно-приходской, блистательный Фассбендер пару раз прогуливается перед камерой без штанов, да так, что совсем без них. Онегинская хандра присущая страдальцу, как тень иль верная жена, находит своё отражение в зеркале души, там, где взгляд холоден, истомлен, опустошён. Противостоять вседозволенности, ровно бороться с ветряными мельницами; сегодняшний мир то, чем он и является — необъятный соблазн, благо Стив Маккуин не ханжеской породы британец, он вновь доказывает это открещиваясь от проповедей, в конечном счёте, блондинкам в баре можно улыбаться, можно и садиться к ним в машину, да даже проехаться на стоянку и неплохо провести время. Главное, чтобы слабость не сделалась патологией, ведь тяга к коллекционированию холодного оружия может вылиться в складирование скальпов, оправданием, которому будет незабвенное — «наскучил света шум», что ж поделать.
Обращаясь к формулировкам дядюшки Фрейда и его расчудесных последователей, не возбраняется с уверенностью заявлять, что неустойчивое суперэго Брэндона чуть ли не теряет свою силу под давлением субэго, а полное отсутствие стыда и вовсе — первый признак человеческой глупости. Безусловно, всё это очень занимательно и имеет место быть, хотя много любопытней иносказательная последовательность, напрашивающаяся сама по себе. Для индивидуума, загибающегося от натиска своего неуёмного тела, оно уже истинно не храм, — нерушимая тюрьма. Два полных метра Маккуина так или иначе о заключении, насильственном или добровольном, в первом — сила духа разрывала физическое пространство, во втором — нерукотворно заколачиваются останки души и не могут сопротивляться обнажившемуся оплоту. Джармуш, помнится в «Limits of control», любил играть со спичечными коробками, где не менее разодетый парень, прихлёбывающий эспрессо из двух чашек и совершавший таинства на паркете, добился- таки трансгрессии, ну а Брэндон закроет за собой кабинку туалета. Тоже правильно, ведь у вселенной нет границ, а реальность условна. 9 из 10
Опасный метод
A Dangerous Method
Не говоря о том, что камерность постановки, выглядящая как «две лужайки, три стены», не выдерживает масштабов личностей, которые в эти стены посажены, и о том, что планы несут в себе лишь только богемную низменность, трафаретно замыкаясь на стройных деревьях и аккуратных рукописях, более всего настораживает замах на биографический очерк обо всех и сразу, и как обычно бывает в таких ситуациях, толком не удаётся раскрыться ни одному из героев. Хотя, учитывая множитель актёрского запала Фассбендера, Мортенсена и Касселя, которого хватило бы ни на один полноценный байопик, вину за чопорный лоск нажёванных Фрейдом сигар, можно свалить на кого-то другого. Бронте, быть может, или Конан Дойла. Опасный метод Дэвида Кроненберга заключается в поверхностности материала, им передаваемого, и желании внешними психологическими терминами подавить то, внутреннее и опальное, что великие умы XX века тщательно утаивали за маленькими овальными очёчками и тугими корсетами.
6 из 10
Хранитель времени
Hugo
5 из 10
Артист
The Artist
6 из 10
О чем еще говорят мужчины
7 из 10
Резня
Carnage
5 из 10
Шпион, выйди вон!
Tinker Tailor Soldier Spy
6 из 10
Успеть за 30 минут
30 Minutes or Less
По идее, некая скетчевость должна добавлять фильму шарма, всё-таки в комедиях положений подобный подход выглядит весьма здорово, но тут зияющая фрагментарность никак не обыграна, а может, что ещё хуже, вовсе случайна. Предполагающий большую свободу действий, скрипт развивается в правильном направлении, а слабые по сути сцены вытягивают прицельные шутки и чудесный саундтрек, но ближе к середине локальный симулятор бандита приедается, юмор делается натужным, а Айзенберг с кислой миной продолжает играть самого себя. Ленте не хватает драйва, а для экшн-комедии с рейтингом R — это фактически приговор. Досадно признавать, что «Успеть за 30 минут» — ощутимый шаг назад в творчестве режиссёра. В предыдущем фильме смеялись над роялями, падающими с неба, а здесь они неловко выкатываются из кустов. Дожили, называется.
5 из 10
Жила-была одна баба
5 из 10