Если бы Звягинцев помер несвоевременно, то он, конечно бы вертелся в горбу от ваших предпосылок и обсуждений в силу их, гм, скажем, разностороннести :). Но, поскольку он вполне себе живой, то на некоторые отповеди он вполне способен ответить сам...
Ловите.
http://snob.ru/selected/entry/87969
Андрей Звягинцев: Сильнейшая реакция ненависти к «Левиафану» — просто нежелание смотреть в зеркало Ксения Соколова поговорила с режиссером о том, в чем он видит главную коллизию «Левиафана», почему фильм вызывает негативную реакцию в России и в чем заключается его обнадеживающий месседж
- Андрей, прежде чем начать разговор, хочу сказать две вещи: во-первых, мне очень нравится ваше кино. И «Елена», которую я посмотрела с огромным интересом несколько раз, и «Левиафан» — я видела фильм на показе в ЦДК, еще в декабре.
Спасибо.
С Во-вторых, мне очень не нравится, что за последние два месяца вы дали несколько десятков интервью. Поэтому, чтобы не заставлять вас повторять уже много раз сказанное, понадобится кое-какая драматургия. К счастью, она — хоть и вполне «кое-какая» — у нас есть.
Интересно…
С Посмотрев ваш фильм в ЦДК, я, не будучи с вами знакома, узнала ваш телефон и написала SMS размером с простыню. Вы не ответили.
Вы не представляете, сколько всего мне сейчас пишут!
С Я понимаю и совершенно не обиделась. Тем более что у меня имеется возможность лично зачитать вам мое вдохновенное послание. Вот оно: «Андрей, мы не знакомы, но я посмотрела ваш фильм, и мне пришла в голову одна вещь. Большинство тех, кто видит ваше кино — великолепное, что вы и сами знаете, — видят в нем жестокое обвинение режиму. Это на поверхности. Второй пласт — христианский. Мытарства. Но есть еще кое-что. Это пласт предательства, *** — сорри, если не любите мат…»
Иногда он к месту!..
С «…По-моему, героев в конечном итоге погубил не режим, а поступок женщины. Предательство — самое страшное, что может сделать человек с человеком, именно оно приводит к дьявольским последствиям. Внешнего врага можно победить, если стоять насмерть и стоять вместе. Или умереть, но не сдаться, что тоже означает победить. Но предательство близкого, того, кому доверяешь, лишает преданного всего — энергии, силы сопротивляться, фатально ослабляет его. После такого поражения внешнему врагу остается лишь довершить работу. В вашем фильме этот механизм идеально прорисован. Вы этот мотив сознательно закладывали или он сам проявился, как бывает, если вещь талантливо сделана?» Пусть это и будет мой первый вопрос.
В ваших словах есть резон. Но то, что она делает, — это, по-моему, не предательство, это что-то, что лежит глубже. Она женщина, и ее поступки — это форма реакции на действительность и ее искажения, реакции спонтанной, но глубинно верной, словно это ее бегство из царства неопределенности. Она только чувствует, что все не так, как должно быть. У меня в запасе тоже есть SMS, которое мне прислал мой товарищ. Послушайте, как это красиво звучит: «Мужчина ищет “правила”, женщина знает “исключение”. Но жизнь — это одно сплошное исключение из правил, созданных путем “исключения исключений”. Всюду, где подлинная жизнь, царит не правило, а исключение. Мужчина: борьба за “правило”, женщина: живой опыт “исключения”». И говорит это, кстати, очень серьезный человек, православный священник Александр Шмеман. Мне кажется, фигура Лили значительно сложнее, ее невозможно свести к предательству и уж тем более — к ***. Потому что она — то самое исключение, она чувствует неполноту, чувствует свою собственную неполноту. Николай говорит: «Люблю тебя». Лиля отвечает: «Я знаю». Разве можно предать того, кого ты не любишь? Она единственная во всем фильме говорит слова: «Я виновата во всем». Все остальные не виновны ни в чем и никогда не признают своей вины. Она одна…
С Смерть Лили — это самоубийство?
Вот тут как раз я не настаиваю. Я никому не отвечаю на этот вопрос, потому что внутри кинотекста достаточно пищи и для версии о заказном убийстве, и, конечно, для версии о самоубийстве.
С Честно говоря, я подумала, что это однозначно самоубийство. Она говорит: «Я виновата» — и словами, и делом.
Возможно, если аккумулировать некоторую логику, начиная с того момента, когда все начинает рушиться и валиться из рук, и до эпизода, где Лиля плачет, стоя у зеркала. Или когда мальчик кричит ей в лицо: «Это ты виновата, ты все испортила». На самом деле он формулирует то, что она давно чувствует. Прибавьте к этому то бремя, которое она ощущает каждое утро, когда надо встать в пять, чтобы к шести как-то выглядеть и идти на автобус, который повезет ее на постылую работу. Вещество ее человеческого материала в плену необходимости, которая неотменима и чужда ей. И как бы ни пыталась она убедить себя, что нашла свою судьбу, она не может в это поверить, потому что чувствует, что это не так. Я не знаю как еще обозначить это чувство. Лиля просто не на своем месте, она ищет лучшей доли, как всякий человек, согласитесь. И теперь, когда их жизнь разбита на куски, все попытки склеить ее снова обречены. Это нестерпимо. Я бы, короче говоря, не спешил ее обвинять в предательстве, вот что я хочу сказать.
С Я не обвиняю. Но, согласитесь, именно с момента, когда она заходит в комнату к адвокату и спит с ним, запускается какой-то дурной, дьявольский механизм, который превращает обыденную историю борьбы хорошего человека с порочной государственной системой в ад на земле. Вы этот момент превращения действительности в кошмар, когда начинает действовать только рок и с этим уже ничего нельзя сделать, предельно точно ухватили. И да, Лиля сама не осознает, что она делает, на ручку какой двери она нажимает и в какой комнате оказывается. Мы к этому вернемся. Но, раз уж мы начали это интервью цитатами, я, с вашего позволения, приведу один отзыв на ваш фильм, который имеет отношение к тому, о чем мы говорим, и который вам, думаю, сильно не понравится.
Валяйте.
С Я увидела эту ссылку в фейсбуке Татьяны Толстой. Автора зовут Юлия Беломлинская.
«Фильмы режиссера Звягинцева — это подлые фильмы. Подлая “Елена” и теперь подлый “Левиафан”. Это не слабое кино. Не бездарное. Хорошо сделанное. Хорошо играют актеры. Кадры хорошо поставлены. Оператор хорош. А у кого в русском кино когда был не хорош оператор? Беда всегда в сценарии. Как и в “Елене”, здесь я вижу сценарий, полный лжи. Лжи совершенно не в том, что отбирают участок, что забирают в менты. И что участок отдают церкви. И что церковь заодно с властью… Но для меня фильм-то не об этом… Для меня этот фильм перестал существовать с момента, когда жена героя пришла в номер к его другу-адвокату и он ее вые..ал. Вот это такая большая неправда, после которой грош цена всей дальнейшей истории. И я попробую объяснить почему. Фильм с сюжетом, как власть имущие отбирают у простого человека его домик, бизнес или нефтяную скважину, это классика жанра для нормального капиталистического кино. То есть, есть такой жанр в мире. Про коррумпированную власть, обижающую простого трудягу… Но в таком американском фильме мы увидим человека, опорой которого остается его семья, даже если он предан всеми друзьями и соседями. Опорой и одновременно мишенью для его врагов. Если же у героя есть какой-то верный друг, то и он остается верным другом, опорой для героя и мишенью для врагов. Так строится жанр. На этом строится сюжет, приключения, драма. Враг мучает жену, мучает друга, мучает ребенка… Есть какие-то правила. Каноны жанра, которые нельзя менять. И есть другой жанр, не называемый “социальная драма”. Называемый “личная драма”, “психологическая драма”. О том, как у человека есть лучший друг, вот такой армейский друг, с которым побывали в передрягах, съели не один пуд соли. И вот этот друг влюбился в жену героя, и она в него. И вот об этой драме кино. Это драма о предательстве. Предательстве друга. Предательстве жены. А что мы видим в “Левиафане”? Смешение этих двух жанров. Ведь этот друг адвокат — он честный и хороший. В тот момент, когда эта баба приходит к нему в номер, он только что, в его понимании, победил врага… Есть ситуации, которые невозможны. Так не делают… Не делают такого в ситуации, когда ты приехал спасать друга, который тонет. Никто из моих знакомых так никогда бы не поступил. У Звягинцева больные, нездоровые отношения в первую очередь с самим собой. Во вторую очередь с человеком вообще. И, как вытекающее из двух первых, с богом… Его фильм — для меня подлый тем, что он настаивает на том, что человек есть подлое животное. Не просто слабое животное, но именно подлое животное. […] Такой режиссер, безусловно, имеет право на высказывание… Звягинцев действительно очень антихристианский человек и “Левиафан” — очень антихристианский фильм. Как и в “Елене” — тут присутствует сила Нелюбви. Нелюбви к человеку вообще…»
Зачем вы мне все это читаете?!
С Чтобы вас разозлить. Но и не только.
Я не стану комментировать этот отзыв. Фильм живет своей жизнью и производит разное впечатление на различных людей. Скажу лишь, что, на мой взгляд, «Левиафан» — не «социальное кино».
С А какое?
И не «личная драма». Фильм шире, значительно шире, чем любой жанр, которым можно было бы его определить. Совершенно точно одно: это трагический сюжет с неизменным катарсисом.
С Да, вполне древнегреческая история.
И я имею в виду трагедию даже не как жанр. А как сюжет, который проистекает и животворится трагическим сознанием, ощущением трагизма жизни. Бог из машины не вознаградит нашего Николая, нашего несчастного Иова, если проводить эту параллель. В литературном источнике, в «Книге Иова», естественно, есть это вознаграждение, и именно вознаграждения мученика жаждет душа человека, читателя или зрителя, смотрящего на экран. Душа человека жаждет «правильного» финала, но я задаю себе вопрос. И вам сейчас задаю, хотя не жду ответа, это вопрос риторический. Вот Иову якобы вернулось все. Но у него истребили все семейство! Пастбище вернуть можно, овец других нагнать на эти пастбища и сделать так, чтобы пролился дождь и выросла новая трава, снова возвести жилище и т. д. Но скажите, как можно вернуть жену и детей, которые были у него отняты?! Я сейчас не спорю с сакральным текстом, я просто задаю этот вопрос сам себе. Что значит «вернуть жену и детей»? Что значит в нашей истории вознаградить Николая, что значит сделать так, чтоб ему все вернулось? Вы смотрите на экран и принимаете такую безмерную условность — вернули жену и дом — только потому, что вам хорошо тогда сидится в кинозале, можно заказать еще попкорну. Вот это и есть подлость потребителя — отказать человеку в его реальности и насладиться шаблонной патокой — читай: ложью о человеке. Где тут отвага заглянуть в темные глаза «мрачной бездне»? Убежден, наш финал единственно верный. Еще один возможный финал: Николай сел на трактор и сделал то, что сделал американец Марвин Джон Химеер, от чьей реальной истории мы отталкивались, и сделал счет если не равным, то по крайней мере «отомстил обидчикам». Это типичный финал для американского кино. Он сел на трактор, погиб, но в душе зрителя происходит разрядка.
С Катарсис?
Да! Но и катарсис может быть разным. У нас есть притязания на то, что чистота или градус этого катарсиса лежат совершенно в другом плане, его можно почувствовать в совершенно ином измерении.
С Каком? Это «измерение трагедии»? Полное поражение героя без всякой надежды?
Нет, я не считаю это полным поражением. Достаточно того, что Николай остался жив. В «Книге Иова» первая сцена — беседа Бога с Дьяволом. Дьявол предлагает Богу спор: он будет искушать Иова, и тот отречется от своего Бога. Бог говорит: «Сделай это. Сделай с ним все, что пожелаешь, только душу его не тронь». С человеком, действительно, можно сделать все что угодно. Буквально: все что угодно! Единственное, какую мену совершает сам человек, — это потеря его подлинного сокровища, души. Страх часто способствует этой потере. Так вот, наш Николай не делает эту мену. Что, на мой взгляд, весьма обнадеживает. Если некоторые зрители — например, эта барышня, которую вы цитировали, — не видят этого, то нам просто не по пути, мы никогда не договоримся. Вы говорите, прочитали этот отзыв в фейсбуке у Татьяны Толстой?
С Она ее процитировала.
Как солидарная с ней?
С По-моему, она написала, что это любопытно.
Это женщины оберегают свое племя!
С Прошу прощения?..
Поразительный миф, невероятно красивый. Вообще говоря, вы знаете, откуда эта традиция, почему плачут на свадьбах, древняя племенная традиция…
С «Запевки и заплачки» называется.
А знаете, почему «заплачки»? Потому что в архаическом сознании существовали только два племени, которые вечно враждуют друг с другом, иногда один из членов племени приносится в жертву другому. Речь идет о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами. Собственно, обряд свадьбы — это и есть принесение такой жертвы, дабы задобрить бога этой войны, этого вечного противостояния. Интересно, что мы вышли на эту тему. Я в начале Шмемана вам процитировал. Мне кажется, это о том, что мужчина ищет правила, структуру, что он вообще рационален, а женщина стихийна, она вибрирует.
С Это вы все пытаетесь красиво обставить момент, когда ваша героиня Лиля ни с того ни с сего ложится в постель с лучшим другом мужа? Пытаетесь выдать за поступь рока недоработку в сценарии, как сказала бы неприятная вам барышня.
Как вообще можно использовать подобные фигуры речи: «так не делают, так не бывает, так невозможно», рассуждая о поступке Лили и Дмитрия?! Слушайте, если вы будете мне рассказывать, что это невозможно, то я не буду продолжать разговор! Потому что это бесстыдство — врать, что коллизия, которая возникла, когда Лиля вошла в номер к Дмитрию, невозможна в жизни! Стрелы, которые выпущены в адрес авторов, женские стрелы — это на самом деле продолжение войны, защита своих. Попытка создать вокруг своего племени охранительный купол и сказать мужчинам, этим подлецам, что мы, дескать, не такие! А вот такие! Ксения, это не ***, это что-то совершенно другое.
С Что?
А вот что! Сколько вам лет, скажите мне?
С Столько-то.
И у вас не было никогда таких обстоятельств, в которых вы сами бы почувствовали, что делаете что-то сильно не так, но не можете этого не делать?
С Были разные коллизии.
Да или нет?
С О’кей, я вам отвечу. Я делала в жизни много всего не так, под влиянием момента, эмоций, фазы луны и т. д., но никогда не делала и не могла бы сделать — если меня только не пилить циркулярной пилой — ничего, что связано с предательством. Мне с этим делом пришлось в очень раннем возрасте столкнуться, и, как написано в известной поэме, «с тех пор я не приходил в себя и никогда не приду». И я утверждаю, что предательство — это поступок, разрушающий в человеке само человеческое, разъедающий основы и порой даже более чудовищный, чем убийство. Поэтому именно с предательства Лили я начала с вами этот разговор.
Да, на личности мы зря перешли. Но если вы будете утверждать, что люди не делают этого, то это просто даже смешно!
С О, я этого отнюдь не утверждаю! Совсем наоборот! Скажу вам больше: только благодаря негативному отзыву, который я упомянула, наш разговор принял характер спора. Если бы спор не был мной спровоцирован, беседа сводилась бы к тому, что вы бы говорили, а я подобострастно поддакивала. Потому что я с вашим видением согласна, а на некоторые аспекты бытия имею взгляд даже более пессимистичный. Тем не менее интересно, что вы заговорили о женской «клановой солидарности».
А разве нет?! Одна женщина это написала, другая женщина это перепостила.
С Ну да, а третья вам это прочла — все сходится, заговор. На самом деле мне показалось, что в этом отзыве отразились главные мировоззренческие претензии к вам как художнику. Самая очевидная из них — это тоска по положительному герою. В глобальном смысле. Вас обвиняют в том, что вы специально смешали жанры и создали нереалистичный сценарий, чтобы нагнать мрака и безнадеги, очернить русского человека в частности и человека вообще, а в реальности так не может быть. Должен быть хоть кто-нибудь положительный, хороший.
Положительный герой! Это понятие я стряхнул с себя как пыль еще лет двадцать назад. Я не пользуюсь этой риторикой. Я давно занимаюсь театром, в 1980 году поступил в театральное училище, там нам четыре года рассказывали, что есть положительные и отрицательные герои. Наследие социалистического реализма. Искусство давно уже действует на другой территории. Ну, или можно сказать, и на других тоже. Очнитесь и разглядите это! Классический пример: в «Мертвых душах» Гоголя нет ни одного положительного героя, кроме самого языка. Как в «Ревизоре» нет ни одного положительного героя, кроме смеха. Это ответ, который чудом нашел сам Николай Васильевич, когда его обвиняли в том, что в «Ревизоре» у него нет положительных персонажей. Это спор тех, кто воспринимает искусство как жевательную резинку, как инструкцию к пользованию жизнью, словно это учебное пособие. «Фантазия бесценна, когда она бесцельна» — так говорил Набоков, не находя в искусстве никакой практической цели. Ксения, прошу вас, давайте про положительного героя не будем говорить, потому что я устал, зубья все сломал об эту тему!
С Теперь, когда «зубья сломаны», я наконец признаюсь вам, зачем прочла тот отзыв. Я не кинокритик, но полагаю, что ваш фильм вызвал такую глубинную реакцию отторжения и яростного неприятия вот по какой причине. Вы чутьем художника ухватили нечто самое важное, самое главное о стране Россия и современном русском человеке. То, что зрители интуитивно наотрез отказываются принимать. По-моему, наша страна на сегодняшний день является абсолютно уникальным обществом, где почти полностью утрачена, истреблена мораль. На ее месте представлены самые разнообразные виды аморальности, иногда до того фантасмагорические, что вызывают остолбенение. Я сейчас не хочу никого обижать или обвинять. Я отдаю себе отчет в том, что глобальная утрата морали — результат цепи трагических исторических обстоятельств, случившихся с Россией, действительно напоминающих какой-то по сей день длящийся дьявольский эксперимент. Тем не менее результат этого эксперимента поражает: такой естественной, почти детской, кристальной массовой аморальности, принимающей самые причудливые формы, как в современном российском обществе, я, пожалуй, не могу найти аналогов. Это нечто совершенно выдающееся, и, по-моему, это именно то главное, что вы зафиксировали в своем кино.
Это очень жесткая и печальная оценка. Но, пожалуй, я вынужден с ней согласиться. В процессе работы над «Левиафаном» нас консультировала Ольга Романова, создатель «Руси сидящей», фонда помощи пострадавшим от судебного и надзорного произвола. Могу вас заверить, что по сравнению с историями, которые она рассказывала о своих подопечных, сюжет «Левиафана» — это просто невинный полевой цветок.
С Я знаю множество историй, подобных тем, что вам рассказывала Романова. Цепь подобных историй случились за последние 100 лет в России с членами моей семьи. И я до сих пор не могу ни понять, ни простить, ни внутренне примириться с этим — для меня эти события не являются прошлым. Более того, мне лично приходилось быть свидетелем и невольным участником совершенно диких с нравственной точки зрения коллизий и наблюдать такое поведение людей, когда ты просто не можешь поверить своим глазам и ушам. Самое поразительное в аморальности, о которой я говорю, — это ее массовость и обыденность. Живя в России, ты как будто пребываешь в дурном сне, где тебя постоянно уверяют, что ужас — норма жизни. Что лгать, предавать, изменять, воровать, презирать слабого — это совершенно естественно, и все так живут, а ты один наивный идиот. Я даже не говорю про власть или телевизор — проблема в том, что граждане массово воспроизводят отвратительные паттерны поведения, присущие власти, в отношениях друг с другом, на всех уровнях. Можно рассуждать о причинах этого явления: целенаправленное уничтожение в несколько приемов цвета нации, войны, отрицательная селекция, уничтожение религии, людоед Сталин, ГУЛАГ, цепь адски унылых вождей. Интересно на самом деле другое: что нужно сделать здесь и сейчас, чтобы запустить обратный расчеловечиванию процесс, и можно ли вообще его запустить на данной стадии деградации? Возможно ли «вочеловечивание» обратно?
Знаете, я недавно натолкнулся на удивительный текст Ольги Седаковой, написанный для журнала «Гефтер». Она рассуждает о фильмах «Левиафан» и «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Во-первых, это стилистически блестящий текст, как, впрочем, и другие ее тексты. А во-вторых, там речь идет примерно о том, что вы сейчас затронули. Она пишет о том, что после падения СССР люди в России начали строить Храм. Но оказалось, что построить Храм мало, не было сделано главного. Седакова оговаривается, что вступает на территорию мистического… Но я вам лучше это прочту — мы же с вами сегодня обмениваемся цитатами. Седакова пишет: «Я могу предположить, что случилось в пути к Смыслу и Храму, к Богу, что случилось за эти десятилетия. На эту мысль меня и навели два наших великих фильма. Тут мне придется попросить прощения у просвещенной публики: от исторических рассуждений мы перейдем к мистическим. А это разговор, в хорошем обществе запрещенный. Но ничего не поделаешь. Проект построить Храм и Дорогу к нему не принял во внимание одного: прежде всего, необходимо было отречься от сатаны. Как в таинстве Крещения отречение от сатаны предшествует обручению со Христом. Иначе пространство жизни не может быть открыто для Другого. А герметически закрытое от Другого пространство, как известно, – ад. То, что прошлое, из которого начинался наш “Исход”, было не просто “тоталитаризмом” или как-то еще социологически определяемым устройством, а реальным союзом с нечистой силой, наглядно дает увидеть Абуладзе. Его Варлам, воюющий с солнцем, — не гротеск, не художественный троп. Это прозрение. Власть сатаны — вот из-под чего необходимо было выйти. Полностью из нее выходят, как известно, святые. Но вектор этого движения необходимо держать в уме и нам, невеликим душам. Этому учит Церковь: этому, а не борьбе за какие-то скрепы и устои. Я помню удивительное послание Патриарха Алексия II после августовских событий 1991 года. Он сравнивал нашу страну с гадаринским бесноватым, из которого вышли бесы. И, помню, говорилось там о том, что бывший бесноватый перестал пугать окружающие народы… Было это в воздухе: ощущение освобождения и очищения от чего-то совсем не “политического” в расхожем смысле слова. Но, как известно, в ту же очищенную горницу, если она остается пустой, могут войти злейшие бесы. Нашу горницу быстро заполнили всяческой пустотой и беспорядочной деловитостью, ремонтными работами, не размышляя, не совершая душевного труда, не произнеся решительного слова отречения. Не произнесли его те, на ком этот долг лежал в первую очередь. Поэтому героям Звягинцева в новом храме нечего делать. Там им не ответят. Варлам остался в своей могиле и окружен новым почетом. Жрецы Варлама без тени смущения меняют собственные богоборческие слова гимна на “благочестивые”. Преступление вновь называется успехом. Младшие герои Абуладзе помалкивали о нем, но несомненно помнили. Герои Звягинцева, кажется, просто ничего об этом не знают. Им уже нечего скрывать; современность, которую они застали, как будто оторвана от истории. Они не знают собственной связи ни с ее палачами, ни с ее жертвами. Они знают одно: что все состоит из неправды, и уже не спрашивают, почему и с каких пор. Они как будто обречены никогда не быть открытыми».
С Текст действительно блестящий. Автор — человек очевидно религиозный — называет «непокаянием», неотречением от Сатаны то, что мы с вами определили как отсутствие морали. И, кстати, г-жа Седакова совершенно справедливо просит прощения у публики, переходя к мистическим рассуждениям. На этом поле доказать ничего невозможно — ты либо признаешь эти вещи, либо нет. Я признаю, вы, видимо, тоже. Мне вообще иногда кажется, что Россия — это такая «страна-Иов», которую по какой-то неизвестной причине подвергают дьявольским испытаниям. И эти испытания-истязания все продолжаются. В связи с этим, собственно, возникает следующий вопрос: если ты чувствуешь эти вещи, то какой может/должен быть личный выбор? Помимо очевидного — «держаться подальше от торфяных болот».
Мой выбор, как режиссера, — двигаться дальше, делать фильмы, называя вещи своими именами, то есть свидетельствовать о происходящем. У меня нет ясной стратегии, я не знаю, каким будет следующий фильм. Моя стратегия — наблюдать и пытаться фиксировать. Так пришла идея «Левиафана» — спонтанно, из ниоткуда, из воздуха. Мы просто знали, что нечто крайне важное требует фиксации, об этом необходимо сказать. Тот эффект, который производит сейчас фильм в России, сильнейшая реакция ненависти — просто нежелание смотреть в зеркало. «Я хочу это зеркало разбить, потому что оно рассказывает не про меня!» Значит фильм попал в точку! Зритель ждал какого-то понятного, «правильного» финала, выдоха — таков шаблон, облегчающий ему душевную работу. В «Левиафане» такого финала нет. Набранный в легкие воздух там и остался. И вдохнувший злится, ему кажется, что у него отняли надежду. На самом деле надежда есть.
С Какая?
Нужно научаться отыскивать ее в самом себе, а не ждать, когда ее тебе как блюдо подадут непосредственно перед финальными титрами. Разве нельзя черпать надежду из такого утверждения: «Можно потерять все, но суметь сохранить душу — свое единственное достояние»? Это ответ на ваш вопрос про выбор.
С Легко сказать «сохранить душу»… Когда взамен требуют отдать все.
Но другого выбора нет!
С Но почему же нет? Можно быть мэром, президентом, попом, ментом, какой-нибудь другой процветающей ***.
Знаете, я вдруг сейчас что вспомнил? То, с чего мы начали этот разговор, — про Лилю. Что именно в том самом месте, когда Лиля входит в комнату к адвокату, начинается расширение истории. То есть до этого момента мы действительно имеем дело с классическим сюжетом, сводимым к теме «битва маленького человека с системой». Но в миг, когда она входит в эту комнату, вдруг будто какая-то воронка начинает закручиваться и захватывать все большие и большие круги.
С «О чем я имел честь писать вам в прошлый раз» (с). Дьявол начинается с предательства.
Мы вдруг догадываемся, что дело вовсе не в мэре, и не в продажных попах, а все именно так, как вы написали мне в вашем SMS, то есть что именно с нас все начинается! Спрос не с них, спрос со всех нас, с каждого. Из какого иного сырья созданы они, как не из того же, что и мы сами? Мы их в себе таим. Левиафан обитает среди нас, его сеть накинута на всех.
С И что с этим делать?
По-моему, спасти ситуацию можно. Левиафана можно победить. Просто нужно перестать бояться. Страх — первопричина всех человеческих бед. Надо выдавливать из себя раба. «По капле», как еще Антон Павлович Чехов завещал. Победить страх — это и значит победить Левиафана. По крайней мере, первый шаг к тому.
С Но если этот страх и аморальность, как его производная, уже в генах, если из страха состоит сама человеческая суть, — а именно это мы наблюдаем вокруг, — возможна ли вообще такая борьба? Человек не может победить свою сущность.
Неправда, страх не является сущностью человека. Это территория нашей слабости, которую мы и позволяем заполнить Левиафану. Это он вселяет в нас страх. Надо преодолеть себя, надеть «очки вечности», посмотреть на свой трагический век с улыбкой, спокойно. Это личная задача каждого из нас. Победить чужой страх нельзя. Работать можно только с собой — только победив в себе страх, можно перестать быть рабом и стать свободным.
С Похоже, мы сформулировали обнадеживающий месседж «Левиафана», которого все так ждали.
Я постоянно это формулирую! И зрители это слышат. Знаете, недавно один парень написал мне письмо: «Спасибо, я посмотрел сегодня ночью ваш фильм. Я захлебываюсь слезами, ловлю ртом воздух и понимаю, что во мне умер прежний человек. Я больше не буду бояться». Читая это, я понимаю, что фильм достиг цели. Для меня это важно.
Ловите.
http://snob.ru/selected/entry/87969
Андрей Звягинцев: Сильнейшая реакция ненависти к «Левиафану» — просто нежелание смотреть в зеркало Ксения Соколова поговорила с режиссером о том, в чем он видит главную коллизию «Левиафана», почему фильм вызывает негативную реакцию в России и в чем заключается его обнадеживающий месседж
- Андрей, прежде чем начать разговор, хочу сказать две вещи: во-первых, мне очень нравится ваше кино. И «Елена», которую я посмотрела с огромным интересом несколько раз, и «Левиафан» — я видела фильм на показе в ЦДК, еще в декабре.
Спасибо.
С Во-вторых, мне очень не нравится, что за последние два месяца вы дали несколько десятков интервью. Поэтому, чтобы не заставлять вас повторять уже много раз сказанное, понадобится кое-какая драматургия. К счастью, она — хоть и вполне «кое-какая» — у нас есть.
Интересно…
С Посмотрев ваш фильм в ЦДК, я, не будучи с вами знакома, узнала ваш телефон и написала SMS размером с простыню. Вы не ответили.
Вы не представляете, сколько всего мне сейчас пишут!
С Я понимаю и совершенно не обиделась. Тем более что у меня имеется возможность лично зачитать вам мое вдохновенное послание. Вот оно: «Андрей, мы не знакомы, но я посмотрела ваш фильм, и мне пришла в голову одна вещь. Большинство тех, кто видит ваше кино — великолепное, что вы и сами знаете, — видят в нем жестокое обвинение режиму. Это на поверхности. Второй пласт — христианский. Мытарства. Но есть еще кое-что. Это пласт предательства, *** — сорри, если не любите мат…»
Иногда он к месту!..
С «…По-моему, героев в конечном итоге погубил не режим, а поступок женщины. Предательство — самое страшное, что может сделать человек с человеком, именно оно приводит к дьявольским последствиям. Внешнего врага можно победить, если стоять насмерть и стоять вместе. Или умереть, но не сдаться, что тоже означает победить. Но предательство близкого, того, кому доверяешь, лишает преданного всего — энергии, силы сопротивляться, фатально ослабляет его. После такого поражения внешнему врагу остается лишь довершить работу. В вашем фильме этот механизм идеально прорисован. Вы этот мотив сознательно закладывали или он сам проявился, как бывает, если вещь талантливо сделана?» Пусть это и будет мой первый вопрос.
В ваших словах есть резон. Но то, что она делает, — это, по-моему, не предательство, это что-то, что лежит глубже. Она женщина, и ее поступки — это форма реакции на действительность и ее искажения, реакции спонтанной, но глубинно верной, словно это ее бегство из царства неопределенности. Она только чувствует, что все не так, как должно быть. У меня в запасе тоже есть SMS, которое мне прислал мой товарищ. Послушайте, как это красиво звучит: «Мужчина ищет “правила”, женщина знает “исключение”. Но жизнь — это одно сплошное исключение из правил, созданных путем “исключения исключений”. Всюду, где подлинная жизнь, царит не правило, а исключение. Мужчина: борьба за “правило”, женщина: живой опыт “исключения”». И говорит это, кстати, очень серьезный человек, православный священник Александр Шмеман. Мне кажется, фигура Лили значительно сложнее, ее невозможно свести к предательству и уж тем более — к ***. Потому что она — то самое исключение, она чувствует неполноту, чувствует свою собственную неполноту. Николай говорит: «Люблю тебя». Лиля отвечает: «Я знаю». Разве можно предать того, кого ты не любишь? Она единственная во всем фильме говорит слова: «Я виновата во всем». Все остальные не виновны ни в чем и никогда не признают своей вины. Она одна…
С Смерть Лили — это самоубийство?
Вот тут как раз я не настаиваю. Я никому не отвечаю на этот вопрос, потому что внутри кинотекста достаточно пищи и для версии о заказном убийстве, и, конечно, для версии о самоубийстве.
С Честно говоря, я подумала, что это однозначно самоубийство. Она говорит: «Я виновата» — и словами, и делом.
Возможно, если аккумулировать некоторую логику, начиная с того момента, когда все начинает рушиться и валиться из рук, и до эпизода, где Лиля плачет, стоя у зеркала. Или когда мальчик кричит ей в лицо: «Это ты виновата, ты все испортила». На самом деле он формулирует то, что она давно чувствует. Прибавьте к этому то бремя, которое она ощущает каждое утро, когда надо встать в пять, чтобы к шести как-то выглядеть и идти на автобус, который повезет ее на постылую работу. Вещество ее человеческого материала в плену необходимости, которая неотменима и чужда ей. И как бы ни пыталась она убедить себя, что нашла свою судьбу, она не может в это поверить, потому что чувствует, что это не так. Я не знаю как еще обозначить это чувство. Лиля просто не на своем месте, она ищет лучшей доли, как всякий человек, согласитесь. И теперь, когда их жизнь разбита на куски, все попытки склеить ее снова обречены. Это нестерпимо. Я бы, короче говоря, не спешил ее обвинять в предательстве, вот что я хочу сказать.
С Я не обвиняю. Но, согласитесь, именно с момента, когда она заходит в комнату к адвокату и спит с ним, запускается какой-то дурной, дьявольский механизм, который превращает обыденную историю борьбы хорошего человека с порочной государственной системой в ад на земле. Вы этот момент превращения действительности в кошмар, когда начинает действовать только рок и с этим уже ничего нельзя сделать, предельно точно ухватили. И да, Лиля сама не осознает, что она делает, на ручку какой двери она нажимает и в какой комнате оказывается. Мы к этому вернемся. Но, раз уж мы начали это интервью цитатами, я, с вашего позволения, приведу один отзыв на ваш фильм, который имеет отношение к тому, о чем мы говорим, и который вам, думаю, сильно не понравится.
Валяйте.
С Я увидела эту ссылку в фейсбуке Татьяны Толстой. Автора зовут Юлия Беломлинская.
«Фильмы режиссера Звягинцева — это подлые фильмы. Подлая “Елена” и теперь подлый “Левиафан”. Это не слабое кино. Не бездарное. Хорошо сделанное. Хорошо играют актеры. Кадры хорошо поставлены. Оператор хорош. А у кого в русском кино когда был не хорош оператор? Беда всегда в сценарии. Как и в “Елене”, здесь я вижу сценарий, полный лжи. Лжи совершенно не в том, что отбирают участок, что забирают в менты. И что участок отдают церкви. И что церковь заодно с властью… Но для меня фильм-то не об этом… Для меня этот фильм перестал существовать с момента, когда жена героя пришла в номер к его другу-адвокату и он ее вые..ал. Вот это такая большая неправда, после которой грош цена всей дальнейшей истории. И я попробую объяснить почему. Фильм с сюжетом, как власть имущие отбирают у простого человека его домик, бизнес или нефтяную скважину, это классика жанра для нормального капиталистического кино. То есть, есть такой жанр в мире. Про коррумпированную власть, обижающую простого трудягу… Но в таком американском фильме мы увидим человека, опорой которого остается его семья, даже если он предан всеми друзьями и соседями. Опорой и одновременно мишенью для его врагов. Если же у героя есть какой-то верный друг, то и он остается верным другом, опорой для героя и мишенью для врагов. Так строится жанр. На этом строится сюжет, приключения, драма. Враг мучает жену, мучает друга, мучает ребенка… Есть какие-то правила. Каноны жанра, которые нельзя менять. И есть другой жанр, не называемый “социальная драма”. Называемый “личная драма”, “психологическая драма”. О том, как у человека есть лучший друг, вот такой армейский друг, с которым побывали в передрягах, съели не один пуд соли. И вот этот друг влюбился в жену героя, и она в него. И вот об этой драме кино. Это драма о предательстве. Предательстве друга. Предательстве жены. А что мы видим в “Левиафане”? Смешение этих двух жанров. Ведь этот друг адвокат — он честный и хороший. В тот момент, когда эта баба приходит к нему в номер, он только что, в его понимании, победил врага… Есть ситуации, которые невозможны. Так не делают… Не делают такого в ситуации, когда ты приехал спасать друга, который тонет. Никто из моих знакомых так никогда бы не поступил. У Звягинцева больные, нездоровые отношения в первую очередь с самим собой. Во вторую очередь с человеком вообще. И, как вытекающее из двух первых, с богом… Его фильм — для меня подлый тем, что он настаивает на том, что человек есть подлое животное. Не просто слабое животное, но именно подлое животное. […] Такой режиссер, безусловно, имеет право на высказывание… Звягинцев действительно очень антихристианский человек и “Левиафан” — очень антихристианский фильм. Как и в “Елене” — тут присутствует сила Нелюбви. Нелюбви к человеку вообще…»
Зачем вы мне все это читаете?!
С Чтобы вас разозлить. Но и не только.
Я не стану комментировать этот отзыв. Фильм живет своей жизнью и производит разное впечатление на различных людей. Скажу лишь, что, на мой взгляд, «Левиафан» — не «социальное кино».
С А какое?
И не «личная драма». Фильм шире, значительно шире, чем любой жанр, которым можно было бы его определить. Совершенно точно одно: это трагический сюжет с неизменным катарсисом.
С Да, вполне древнегреческая история.
И я имею в виду трагедию даже не как жанр. А как сюжет, который проистекает и животворится трагическим сознанием, ощущением трагизма жизни. Бог из машины не вознаградит нашего Николая, нашего несчастного Иова, если проводить эту параллель. В литературном источнике, в «Книге Иова», естественно, есть это вознаграждение, и именно вознаграждения мученика жаждет душа человека, читателя или зрителя, смотрящего на экран. Душа человека жаждет «правильного» финала, но я задаю себе вопрос. И вам сейчас задаю, хотя не жду ответа, это вопрос риторический. Вот Иову якобы вернулось все. Но у него истребили все семейство! Пастбище вернуть можно, овец других нагнать на эти пастбища и сделать так, чтобы пролился дождь и выросла новая трава, снова возвести жилище и т. д. Но скажите, как можно вернуть жену и детей, которые были у него отняты?! Я сейчас не спорю с сакральным текстом, я просто задаю этот вопрос сам себе. Что значит «вернуть жену и детей»? Что значит в нашей истории вознаградить Николая, что значит сделать так, чтоб ему все вернулось? Вы смотрите на экран и принимаете такую безмерную условность — вернули жену и дом — только потому, что вам хорошо тогда сидится в кинозале, можно заказать еще попкорну. Вот это и есть подлость потребителя — отказать человеку в его реальности и насладиться шаблонной патокой — читай: ложью о человеке. Где тут отвага заглянуть в темные глаза «мрачной бездне»? Убежден, наш финал единственно верный. Еще один возможный финал: Николай сел на трактор и сделал то, что сделал американец Марвин Джон Химеер, от чьей реальной истории мы отталкивались, и сделал счет если не равным, то по крайней мере «отомстил обидчикам». Это типичный финал для американского кино. Он сел на трактор, погиб, но в душе зрителя происходит разрядка.
С Катарсис?
Да! Но и катарсис может быть разным. У нас есть притязания на то, что чистота или градус этого катарсиса лежат совершенно в другом плане, его можно почувствовать в совершенно ином измерении.
С Каком? Это «измерение трагедии»? Полное поражение героя без всякой надежды?
Нет, я не считаю это полным поражением. Достаточно того, что Николай остался жив. В «Книге Иова» первая сцена — беседа Бога с Дьяволом. Дьявол предлагает Богу спор: он будет искушать Иова, и тот отречется от своего Бога. Бог говорит: «Сделай это. Сделай с ним все, что пожелаешь, только душу его не тронь». С человеком, действительно, можно сделать все что угодно. Буквально: все что угодно! Единственное, какую мену совершает сам человек, — это потеря его подлинного сокровища, души. Страх часто способствует этой потере. Так вот, наш Николай не делает эту мену. Что, на мой взгляд, весьма обнадеживает. Если некоторые зрители — например, эта барышня, которую вы цитировали, — не видят этого, то нам просто не по пути, мы никогда не договоримся. Вы говорите, прочитали этот отзыв в фейсбуке у Татьяны Толстой?
С Она ее процитировала.
Как солидарная с ней?
С По-моему, она написала, что это любопытно.
Это женщины оберегают свое племя!
С Прошу прощения?..
Поразительный миф, невероятно красивый. Вообще говоря, вы знаете, откуда эта традиция, почему плачут на свадьбах, древняя племенная традиция…
С «Запевки и заплачки» называется.
А знаете, почему «заплачки»? Потому что в архаическом сознании существовали только два племени, которые вечно враждуют друг с другом, иногда один из членов племени приносится в жертву другому. Речь идет о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами. Собственно, обряд свадьбы — это и есть принесение такой жертвы, дабы задобрить бога этой войны, этого вечного противостояния. Интересно, что мы вышли на эту тему. Я в начале Шмемана вам процитировал. Мне кажется, это о том, что мужчина ищет правила, структуру, что он вообще рационален, а женщина стихийна, она вибрирует.
С Это вы все пытаетесь красиво обставить момент, когда ваша героиня Лиля ни с того ни с сего ложится в постель с лучшим другом мужа? Пытаетесь выдать за поступь рока недоработку в сценарии, как сказала бы неприятная вам барышня.
Как вообще можно использовать подобные фигуры речи: «так не делают, так не бывает, так невозможно», рассуждая о поступке Лили и Дмитрия?! Слушайте, если вы будете мне рассказывать, что это невозможно, то я не буду продолжать разговор! Потому что это бесстыдство — врать, что коллизия, которая возникла, когда Лиля вошла в номер к Дмитрию, невозможна в жизни! Стрелы, которые выпущены в адрес авторов, женские стрелы — это на самом деле продолжение войны, защита своих. Попытка создать вокруг своего племени охранительный купол и сказать мужчинам, этим подлецам, что мы, дескать, не такие! А вот такие! Ксения, это не ***, это что-то совершенно другое.
С Что?
А вот что! Сколько вам лет, скажите мне?
С Столько-то.
И у вас не было никогда таких обстоятельств, в которых вы сами бы почувствовали, что делаете что-то сильно не так, но не можете этого не делать?
С Были разные коллизии.
Да или нет?
С О’кей, я вам отвечу. Я делала в жизни много всего не так, под влиянием момента, эмоций, фазы луны и т. д., но никогда не делала и не могла бы сделать — если меня только не пилить циркулярной пилой — ничего, что связано с предательством. Мне с этим делом пришлось в очень раннем возрасте столкнуться, и, как написано в известной поэме, «с тех пор я не приходил в себя и никогда не приду». И я утверждаю, что предательство — это поступок, разрушающий в человеке само человеческое, разъедающий основы и порой даже более чудовищный, чем убийство. Поэтому именно с предательства Лили я начала с вами этот разговор.
Да, на личности мы зря перешли. Но если вы будете утверждать, что люди не делают этого, то это просто даже смешно!
С О, я этого отнюдь не утверждаю! Совсем наоборот! Скажу вам больше: только благодаря негативному отзыву, который я упомянула, наш разговор принял характер спора. Если бы спор не был мной спровоцирован, беседа сводилась бы к тому, что вы бы говорили, а я подобострастно поддакивала. Потому что я с вашим видением согласна, а на некоторые аспекты бытия имею взгляд даже более пессимистичный. Тем не менее интересно, что вы заговорили о женской «клановой солидарности».
А разве нет?! Одна женщина это написала, другая женщина это перепостила.
С Ну да, а третья вам это прочла — все сходится, заговор. На самом деле мне показалось, что в этом отзыве отразились главные мировоззренческие претензии к вам как художнику. Самая очевидная из них — это тоска по положительному герою. В глобальном смысле. Вас обвиняют в том, что вы специально смешали жанры и создали нереалистичный сценарий, чтобы нагнать мрака и безнадеги, очернить русского человека в частности и человека вообще, а в реальности так не может быть. Должен быть хоть кто-нибудь положительный, хороший.
Положительный герой! Это понятие я стряхнул с себя как пыль еще лет двадцать назад. Я не пользуюсь этой риторикой. Я давно занимаюсь театром, в 1980 году поступил в театральное училище, там нам четыре года рассказывали, что есть положительные и отрицательные герои. Наследие социалистического реализма. Искусство давно уже действует на другой территории. Ну, или можно сказать, и на других тоже. Очнитесь и разглядите это! Классический пример: в «Мертвых душах» Гоголя нет ни одного положительного героя, кроме самого языка. Как в «Ревизоре» нет ни одного положительного героя, кроме смеха. Это ответ, который чудом нашел сам Николай Васильевич, когда его обвиняли в том, что в «Ревизоре» у него нет положительных персонажей. Это спор тех, кто воспринимает искусство как жевательную резинку, как инструкцию к пользованию жизнью, словно это учебное пособие. «Фантазия бесценна, когда она бесцельна» — так говорил Набоков, не находя в искусстве никакой практической цели. Ксения, прошу вас, давайте про положительного героя не будем говорить, потому что я устал, зубья все сломал об эту тему!
С Теперь, когда «зубья сломаны», я наконец признаюсь вам, зачем прочла тот отзыв. Я не кинокритик, но полагаю, что ваш фильм вызвал такую глубинную реакцию отторжения и яростного неприятия вот по какой причине. Вы чутьем художника ухватили нечто самое важное, самое главное о стране Россия и современном русском человеке. То, что зрители интуитивно наотрез отказываются принимать. По-моему, наша страна на сегодняшний день является абсолютно уникальным обществом, где почти полностью утрачена, истреблена мораль. На ее месте представлены самые разнообразные виды аморальности, иногда до того фантасмагорические, что вызывают остолбенение. Я сейчас не хочу никого обижать или обвинять. Я отдаю себе отчет в том, что глобальная утрата морали — результат цепи трагических исторических обстоятельств, случившихся с Россией, действительно напоминающих какой-то по сей день длящийся дьявольский эксперимент. Тем не менее результат этого эксперимента поражает: такой естественной, почти детской, кристальной массовой аморальности, принимающей самые причудливые формы, как в современном российском обществе, я, пожалуй, не могу найти аналогов. Это нечто совершенно выдающееся, и, по-моему, это именно то главное, что вы зафиксировали в своем кино.
Это очень жесткая и печальная оценка. Но, пожалуй, я вынужден с ней согласиться. В процессе работы над «Левиафаном» нас консультировала Ольга Романова, создатель «Руси сидящей», фонда помощи пострадавшим от судебного и надзорного произвола. Могу вас заверить, что по сравнению с историями, которые она рассказывала о своих подопечных, сюжет «Левиафана» — это просто невинный полевой цветок.
С Я знаю множество историй, подобных тем, что вам рассказывала Романова. Цепь подобных историй случились за последние 100 лет в России с членами моей семьи. И я до сих пор не могу ни понять, ни простить, ни внутренне примириться с этим — для меня эти события не являются прошлым. Более того, мне лично приходилось быть свидетелем и невольным участником совершенно диких с нравственной точки зрения коллизий и наблюдать такое поведение людей, когда ты просто не можешь поверить своим глазам и ушам. Самое поразительное в аморальности, о которой я говорю, — это ее массовость и обыденность. Живя в России, ты как будто пребываешь в дурном сне, где тебя постоянно уверяют, что ужас — норма жизни. Что лгать, предавать, изменять, воровать, презирать слабого — это совершенно естественно, и все так живут, а ты один наивный идиот. Я даже не говорю про власть или телевизор — проблема в том, что граждане массово воспроизводят отвратительные паттерны поведения, присущие власти, в отношениях друг с другом, на всех уровнях. Можно рассуждать о причинах этого явления: целенаправленное уничтожение в несколько приемов цвета нации, войны, отрицательная селекция, уничтожение религии, людоед Сталин, ГУЛАГ, цепь адски унылых вождей. Интересно на самом деле другое: что нужно сделать здесь и сейчас, чтобы запустить обратный расчеловечиванию процесс, и можно ли вообще его запустить на данной стадии деградации? Возможно ли «вочеловечивание» обратно?
Знаете, я недавно натолкнулся на удивительный текст Ольги Седаковой, написанный для журнала «Гефтер». Она рассуждает о фильмах «Левиафан» и «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. Во-первых, это стилистически блестящий текст, как, впрочем, и другие ее тексты. А во-вторых, там речь идет примерно о том, что вы сейчас затронули. Она пишет о том, что после падения СССР люди в России начали строить Храм. Но оказалось, что построить Храм мало, не было сделано главного. Седакова оговаривается, что вступает на территорию мистического… Но я вам лучше это прочту — мы же с вами сегодня обмениваемся цитатами. Седакова пишет: «Я могу предположить, что случилось в пути к Смыслу и Храму, к Богу, что случилось за эти десятилетия. На эту мысль меня и навели два наших великих фильма. Тут мне придется попросить прощения у просвещенной публики: от исторических рассуждений мы перейдем к мистическим. А это разговор, в хорошем обществе запрещенный. Но ничего не поделаешь. Проект построить Храм и Дорогу к нему не принял во внимание одного: прежде всего, необходимо было отречься от сатаны. Как в таинстве Крещения отречение от сатаны предшествует обручению со Христом. Иначе пространство жизни не может быть открыто для Другого. А герметически закрытое от Другого пространство, как известно, – ад. То, что прошлое, из которого начинался наш “Исход”, было не просто “тоталитаризмом” или как-то еще социологически определяемым устройством, а реальным союзом с нечистой силой, наглядно дает увидеть Абуладзе. Его Варлам, воюющий с солнцем, — не гротеск, не художественный троп. Это прозрение. Власть сатаны — вот из-под чего необходимо было выйти. Полностью из нее выходят, как известно, святые. Но вектор этого движения необходимо держать в уме и нам, невеликим душам. Этому учит Церковь: этому, а не борьбе за какие-то скрепы и устои. Я помню удивительное послание Патриарха Алексия II после августовских событий 1991 года. Он сравнивал нашу страну с гадаринским бесноватым, из которого вышли бесы. И, помню, говорилось там о том, что бывший бесноватый перестал пугать окружающие народы… Было это в воздухе: ощущение освобождения и очищения от чего-то совсем не “политического” в расхожем смысле слова. Но, как известно, в ту же очищенную горницу, если она остается пустой, могут войти злейшие бесы. Нашу горницу быстро заполнили всяческой пустотой и беспорядочной деловитостью, ремонтными работами, не размышляя, не совершая душевного труда, не произнеся решительного слова отречения. Не произнесли его те, на ком этот долг лежал в первую очередь. Поэтому героям Звягинцева в новом храме нечего делать. Там им не ответят. Варлам остался в своей могиле и окружен новым почетом. Жрецы Варлама без тени смущения меняют собственные богоборческие слова гимна на “благочестивые”. Преступление вновь называется успехом. Младшие герои Абуладзе помалкивали о нем, но несомненно помнили. Герои Звягинцева, кажется, просто ничего об этом не знают. Им уже нечего скрывать; современность, которую они застали, как будто оторвана от истории. Они не знают собственной связи ни с ее палачами, ни с ее жертвами. Они знают одно: что все состоит из неправды, и уже не спрашивают, почему и с каких пор. Они как будто обречены никогда не быть открытыми».
С Текст действительно блестящий. Автор — человек очевидно религиозный — называет «непокаянием», неотречением от Сатаны то, что мы с вами определили как отсутствие морали. И, кстати, г-жа Седакова совершенно справедливо просит прощения у публики, переходя к мистическим рассуждениям. На этом поле доказать ничего невозможно — ты либо признаешь эти вещи, либо нет. Я признаю, вы, видимо, тоже. Мне вообще иногда кажется, что Россия — это такая «страна-Иов», которую по какой-то неизвестной причине подвергают дьявольским испытаниям. И эти испытания-истязания все продолжаются. В связи с этим, собственно, возникает следующий вопрос: если ты чувствуешь эти вещи, то какой может/должен быть личный выбор? Помимо очевидного — «держаться подальше от торфяных болот».
Мой выбор, как режиссера, — двигаться дальше, делать фильмы, называя вещи своими именами, то есть свидетельствовать о происходящем. У меня нет ясной стратегии, я не знаю, каким будет следующий фильм. Моя стратегия — наблюдать и пытаться фиксировать. Так пришла идея «Левиафана» — спонтанно, из ниоткуда, из воздуха. Мы просто знали, что нечто крайне важное требует фиксации, об этом необходимо сказать. Тот эффект, который производит сейчас фильм в России, сильнейшая реакция ненависти — просто нежелание смотреть в зеркало. «Я хочу это зеркало разбить, потому что оно рассказывает не про меня!» Значит фильм попал в точку! Зритель ждал какого-то понятного, «правильного» финала, выдоха — таков шаблон, облегчающий ему душевную работу. В «Левиафане» такого финала нет. Набранный в легкие воздух там и остался. И вдохнувший злится, ему кажется, что у него отняли надежду. На самом деле надежда есть.
С Какая?
Нужно научаться отыскивать ее в самом себе, а не ждать, когда ее тебе как блюдо подадут непосредственно перед финальными титрами. Разве нельзя черпать надежду из такого утверждения: «Можно потерять все, но суметь сохранить душу — свое единственное достояние»? Это ответ на ваш вопрос про выбор.
С Легко сказать «сохранить душу»… Когда взамен требуют отдать все.
Но другого выбора нет!
С Но почему же нет? Можно быть мэром, президентом, попом, ментом, какой-нибудь другой процветающей ***.
Знаете, я вдруг сейчас что вспомнил? То, с чего мы начали этот разговор, — про Лилю. Что именно в том самом месте, когда Лиля входит в комнату к адвокату, начинается расширение истории. То есть до этого момента мы действительно имеем дело с классическим сюжетом, сводимым к теме «битва маленького человека с системой». Но в миг, когда она входит в эту комнату, вдруг будто какая-то воронка начинает закручиваться и захватывать все большие и большие круги.
С «О чем я имел честь писать вам в прошлый раз» (с). Дьявол начинается с предательства.
Мы вдруг догадываемся, что дело вовсе не в мэре, и не в продажных попах, а все именно так, как вы написали мне в вашем SMS, то есть что именно с нас все начинается! Спрос не с них, спрос со всех нас, с каждого. Из какого иного сырья созданы они, как не из того же, что и мы сами? Мы их в себе таим. Левиафан обитает среди нас, его сеть накинута на всех.
С И что с этим делать?
По-моему, спасти ситуацию можно. Левиафана можно победить. Просто нужно перестать бояться. Страх — первопричина всех человеческих бед. Надо выдавливать из себя раба. «По капле», как еще Антон Павлович Чехов завещал. Победить страх — это и значит победить Левиафана. По крайней мере, первый шаг к тому.
С Но если этот страх и аморальность, как его производная, уже в генах, если из страха состоит сама человеческая суть, — а именно это мы наблюдаем вокруг, — возможна ли вообще такая борьба? Человек не может победить свою сущность.
Неправда, страх не является сущностью человека. Это территория нашей слабости, которую мы и позволяем заполнить Левиафану. Это он вселяет в нас страх. Надо преодолеть себя, надеть «очки вечности», посмотреть на свой трагический век с улыбкой, спокойно. Это личная задача каждого из нас. Победить чужой страх нельзя. Работать можно только с собой — только победив в себе страх, можно перестать быть рабом и стать свободным.
С Похоже, мы сформулировали обнадеживающий месседж «Левиафана», которого все так ждали.
Я постоянно это формулирую! И зрители это слышат. Знаете, недавно один парень написал мне письмо: «Спасибо, я посмотрел сегодня ночью ваш фильм. Я захлебываюсь слезами, ловлю ртом воздух и понимаю, что во мне умер прежний человек. Я больше не буду бояться». Читая это, я понимаю, что фильм достиг цели. Для меня это важно.
С То, что этот парень вас услышал?
То, что он услышал себя.