Смотрела, что называется, второй фильм Андрея Звягинцева «с чистой страницы», не читала отзывов. Практически ничего не знала о фильме, ну, кроме того, что Константин Лавроненко получил приз в Каннах, и что снят по произведению Уильяма Сарояна. Отголоски доходили разные – кто-то говорил, что фильм замечательный, кто-то – что второй фильм Звягинцева стал «провалом».
Смотрела не то, чтобы «на одном дыхании», а, скорее, «затаив дыхание», сама атмосфера фильма особого «дыхания» не предполагает, скорее, есть в ней некая атмосферная «бездыханность», от этого и погибает Вера – нечем дышать. И любви нет. А все дыхание – в любви. И даже ее «ложь» - такая простая, такая отчаянная, такая «бессмысленная» только от этого. И «затянутость» фильма исключительно от «атмосферы». Люди живут, люди страдают, люди молчат. И как много в их молчании, в боязни слов, в их лицах, в их взглядах. Это нужно уметь сыграть, и это нужно уметь снять. Очень понравилась Мария Бонневи в роли Веры. Я ее видела в «Реконструкции». Порадовалась, что Звягинцев именно ее взял в «Изгнание». Есть в ней что-то от Мадонны – внутреннее свечение, красота, хрупкость. И жертвенность. И одиночество Веры тем страшней, что оно – это одиночество – в семье. Когда рядом «близкие» люди, а близки они только номинально, а так – «чужие». И муж «любит» слишком по-своему, «есть», и хорошо, так и должно быть, и сын растет такой же как муж, а дочь мала, и поплакаться некому совсем. В этом вся безысходность и трагедия ее жизни. Страшно жить рядом с такими «чужими», будучи и для них «чужой». А сломала жизнь… Вот, получается, что Жизни-то там и не было как Жизни. Огромное впечатление произвело, что Звягинцев «вывел за кадр» сцену смерти Веры. И потрясла сцена, когда Алекс, впервые за фильм, сбиваясь, разговаривает с ней, умирающей и не слышащей его о том, что он ошибся и знает это. Момент, когда дети складывали пазл с «Благовещением» Леонардо – в ту ночь, когда умирала их мать, решившая вдруг, что выхода нет.
Есть дилемма: жить, потому что ТАК жить НАДО (очень тяжелое, каменное слово НАДО) и потому что надо ЖИТЬ (дышать, любить, верить, надеяться). Вот для Алекса всегда было НАДО и, чтобы всё как раньше, а для нее, для Веры – ЖИТЬ (а получилось – не жить, если все как раньше). Убивают не таблетки и не врачи, убивает равнодушие близких.
Продумано в фильме всё: мизансцены, одежда героев, интерьеры. Художественное решение великолепно. Сознательно внепространственный и вневременной фильм. Даже по именам непонятно, где это происходит. Такое происходит – всегда и везде. Это универсальные проблемы – не в России, Европе, Америке, а везде такое, абсолютно везде.
Потрясающий момент, когда высохший ручей наполняется дождевой водой, и вода бежит по склону, бежит между трав, бежит между сломанных тележных колес, становится мутной от глины и песка, а потом вода постепенно очищается, и в ней отражается дом. И потом приходит дождь, и отражение исчезает. И фраза в голове почему-то вертится: «и дождь омоет наши души…». Хорошо бы, чтоб омыл. Как слезы...
Смотрела не то, чтобы «на одном дыхании», а, скорее, «затаив дыхание», сама атмосфера фильма особого «дыхания» не предполагает, скорее, есть в ней некая атмосферная «бездыханность», от этого и погибает Вера – нечем дышать. И любви нет. А все дыхание – в любви. И даже ее «ложь» - такая простая, такая отчаянная, такая «бессмысленная» только от этого. И «затянутость» фильма исключительно от «атмосферы». Люди живут, люди страдают, люди молчат. И как много в их молчании, в боязни слов, в их лицах, в их взглядах. Это нужно уметь сыграть, и это нужно уметь снять. Очень понравилась Мария Бонневи в роли Веры. Я ее видела в «Реконструкции». Порадовалась, что Звягинцев именно ее взял в «Изгнание». Есть в ней что-то от Мадонны – внутреннее свечение, красота, хрупкость. И жертвенность. И одиночество Веры тем страшней, что оно – это одиночество – в семье. Когда рядом «близкие» люди, а близки они только номинально, а так – «чужие». И муж «любит» слишком по-своему, «есть», и хорошо, так и должно быть, и сын растет такой же как муж, а дочь мала, и поплакаться некому совсем. В этом вся безысходность и трагедия ее жизни. Страшно жить рядом с такими «чужими», будучи и для них «чужой». А сломала жизнь… Вот, получается, что Жизни-то там и не было как Жизни. Огромное впечатление произвело, что Звягинцев «вывел за кадр» сцену смерти Веры. И потрясла сцена, когда Алекс, впервые за фильм, сбиваясь, разговаривает с ней, умирающей и не слышащей его о том, что он ошибся и знает это. Момент, когда дети складывали пазл с «Благовещением» Леонардо – в ту ночь, когда умирала их мать, решившая вдруг, что выхода нет.
Есть дилемма: жить, потому что ТАК жить НАДО (очень тяжелое, каменное слово НАДО) и потому что надо ЖИТЬ (дышать, любить, верить, надеяться). Вот для Алекса всегда было НАДО и, чтобы всё как раньше, а для нее, для Веры – ЖИТЬ (а получилось – не жить, если все как раньше). Убивают не таблетки и не врачи, убивает равнодушие близких.
Продумано в фильме всё: мизансцены, одежда героев, интерьеры. Художественное решение великолепно. Сознательно внепространственный и вневременной фильм. Даже по именам непонятно, где это происходит. Такое происходит – всегда и везде. Это универсальные проблемы – не в России, Европе, Америке, а везде такое, абсолютно везде.
Потрясающий момент, когда высохший ручей наполняется дождевой водой, и вода бежит по склону, бежит между трав, бежит между сломанных тележных колес, становится мутной от глины и песка, а потом вода постепенно очищается, и в ней отражается дом. И потом приходит дождь, и отражение исчезает. И фраза в голове почему-то вертится: «и дождь омоет наши души…». Хорошо бы, чтоб омыл. Как слезы...