Back in USSR Когда вырастаешь, начинается обязательная ностальгия по детству - тоска об утерянном рае. Там – в детстве – и солнце ярче, и морковка слаще, и люди – великаны, в основном – добрые. Там – уверенность, что все кончается хорошо, как в сказке. Наверное, именно поэтому сейчас – когда выросли дети 70-х – постоянно вспоминают брежневский Советский Союз. И вспоминают как сказку, которая, разумеется, - ложь. СССР повсюду - ретро-канал на кабельном, «Песни о главном», сериалы о Брежневе, документальные изыски, старые фильмы, «Ландыши-ландыши»… Идеализация – это прекрасно: всегда хорошо, когда идеалы известны. Но если идти, свернув голову в прошлое, обязательно врежешься в столб. Настоящие фильмы о прошлом – большая редкость. Не говоря уж о том, что настоящие российские фильмы – вообще диковина. Несколько лет назад было принято говорить об упадке отечественного кино. Потом – о его возрождении, связанном с эпохой блокбастеров. Хотя истерия вокруг них организована как раз очень по-советски - радость, что мы умеем «не хуже». Выросшие мальчики 70-х с удовольствием рассматривают скроенное ими кино – не отличить от «фирмы». Как мафиози у Кустурицы, которые уверяют, что их поддельный коньяк лучше настоящего. Или – как художник-цыган в последнем фильме Кеосаяна, с гордостью принесший барону черную пачку «Marlboro». - Это какой цвет?! – орет барон. - Красный, - уверенно отвечает цыган. Месяц назад я бы сказала, что вкусовой дальтонизм – повальная эпидемия. Чей разносчик реклама, и нет от нее спасения. Но организм не обманешь этикеткой - если тебя тошнит там, где положено плакать, значит, коньяк липовый. И вот вокруг вдруг заплакали люди. Обожравшийся похмельный новогодний народ, запичканный за три дня лучшими киноблюдами своего детства, зарыдал над двумя российскими фильмами – «Остров» Павла Лунгина и «Заяц над бездной» Тиграна Кеосаяна.
Остров над бездной Про «Остров» много говорят и пишут, его посмотрели все или почти все. А «Заяц над бездной» - это фильм, который увидеть можно было только случайно. Он шел 1 января перед ожидаемой 50-60-летними «Карнавальной ночью – 2». «Опять про Брежнева!», - восклицали они и быстро переключались на другие каналы. Сорокалетки отвернулись тоже: они любят говорить о той эпохе, но им неинтересно слушать других. А молодежь колбасилась на дискотеках и горках. Так что из моих знакомых смотрели двое – печальный одинокий мужчина, которому некуда было пойти из дому, и я. «Тут простыл слегка, и вчера не спалось – посмотрел», - так начиналась самая первая фраза об этом кино на одном из интернетовских форумов. А фильм – мощный. И совершенно неожиданно создает с более прославленным «Островом» очень органичную пару, благо - оба фильма прошли почти одновременно. Это – фильмы-братья. Две притчи. Одна – про жизнь, другая – про смерть. Одна – грустная, другая – смешная. Плачут и над той, и над другой – потому, что каждый льет слезы о себе. Кому не хватает любви, больше затоскует над «Зайцем». В ком недостаточно веры, зарыдает под «Остров». Ведь первый - о любви, а второй - о вере. Хотя первый – всего лишь сказка, а второй - православная агитка. Первый – лубок, второй – плакат. Оба - набор предельно доступных символов. Местами - и вовсе по-советски четких штампов. Но символы подобраны и поданы так мастерски, а штампы так по-детски искренне раскрашены, что «Заяц над бездной» поражает достоверностью сказки, а «Остров» - обыденностью чуда. Привычна фраза «культовое кино», но не было еще у нас производственных фильмов о служителях культа. В этом плане «Остров» - культовое кино. А в первую очередь, это история о том, как раскаяние прожгло в душе человека такую дыру, что сквозь нее засияло Небо. «Заяц над бездной», подобно восточным шедеврам, выкован на острие иглы, которая – в яйце, яйцо – в утке, а утка, соответственно, – в зайце. Искусно сделанные шкатулки – одна в другой. Причем все шкатулки – музыкальные. Фильм начинается как анекдот про Брежнева, потом оборачивается сказкой про то, как царь цыгана женил, а в конце оказывается и вовсе сном о недостижимой свободе. Ведь на самом деле, оба фильма – о свободе. О свободе от суеты и стереотипов – у Кеосаяна. И об освобождении от греха и суетности – у Лунгина.
Связи и путы Один из главных диалогов в фильме Кеосаяна происходит над речным обрывом, как положено по теме – над бездной. При этом герои сидят не просто на травке, а на сломанной детской карусели. Той карусели, которая бешено вращает всех нас – по кругу, день за днем. Промелькивают мимо лица школьных, студенческих друзей… Зацветающие вишни, опадающие клены - мимо… Для кеосаяновского Брежнева и цыгана эта карусель сломана – они свободны. В фильме то и дело вспыхивает чудесное словцо «обычай». Звучит мило, но обозначает клетку. В плену обычаев все – от вольного цыганского барона до всемогущего генсека. Пока не рвутся все путы. Очередной символ – Брежнев садится в корзину воздушного шара, канаты, удерживающие его, падают на землю, и пожилой замученный «обычаями» мужчина - летит. Куда – все равно. Он летит, как заяц над бездной, смеясь от счастья. - Почему, когда заяц падает с обрыва, он смеется? – спрашивается в начале фильма. В конце дается внятный ответ: - Потому, что свободен. Заяц падает, но это – полет. Есть путы, и есть связи. Связи – то, на чем держится от хаоса мир. Они тянут ввысь – к тому Солнцу, которое по выражению сказочного Брежнева «не запомнит нас». Путы же сбивают бег и кидают оземь. В фильме «Остров» все путы безжалостно рвутся: сжигаются купленное во время паломничества шелковое одеяло и мягкие сапоги игумена; грубо обрывается привязанность крестьянки к нажитому имуществу, инженера – к родному КБ. Все путы – трусость, глупость, суетность, тщеславие, гордыня – в топку! Остается только связь - Любовь, которая, наверное, и есть Бог. Сам главный лунгинский герой отец Анатолий весь фильм растянут, распят: его разрывают горизонтальные путы - память о прошлом и поднимает связь вертикальная – вера.
Герои Советского Союза На успех обычно обречен романтический фильм – тот, где исключительные герои действуют в исключительных обстоятельствах. Проще всего создать таких героев и подобные обстоятельства в фильмах про войну. Поэтому первые постсоветские заметные картины были «военные». На рубеже веков неплохо продавались кассеты «Август 44…», записывался на огромное количество видеомагнитофонов сериал «Таежный роман». Потом пошли придуманные войны – вроде «Дозоров», сильно испорченные стебом. Стеб вообще здорово подгадил отечественному кинематографу, с самого начала 90-х – все ухмылки устаревали еще до выхода на экраны. Далее – бандитские войны с патриотическим душком. Теперь режиссеры опять взялись за войну, ведь снимать про нее легко и приятно. Опять же, мужчина в форме – почти готовый герой. В фильмах «Остров» и «Заяц над бездной» нет глобальных войн, в том числе и со Злом с большой буквы. Есть повседневность. (Мелькает, правда, ВОв в первых кадрах «Острова», но он вообще сделан грубее своего идейного собрата.) Нет бравых воинов и роскошных мускулистых торсов. Герои обоих фильмов гораздо более экзотичны. У Кеосаяна – цари и цыгане, у Лунгина – чудотворец и священники. Не комичные попы, как в советских фильмах, а серьезные профессионалы духовного сервиса. В нынешней атмосфере царепочитания очень диссонирует мягкая кеосаяновская жалость к Царю. «Скачу всем на потеху, - жалуется Брежнев. – Душа у меня заячья». Этот персонаж, кончено, не исторический. Просто по символике нужен был Царь, причем царь современный. Вот и выбран был из советских генсеков наименее монструозный. Богдан Ступка создал образ мощный, прописанный с добротой, без свойственной интеллигенту сатиры. Рядом с ним очень хороши герои Михаила Ефремова и Юрия Стоянова. Стоянов поразил своей игрой наповал: и роль-то не главная, почти без слов, а послевкусие от нее как от хорошего пуркарского. У Лунгина великолепны все, особенно главная тройка: Петр Мамонов, без которого некому было бы сыграть отца Николая, «игумен» Сухорукова и «завхоз» Дюжева. Наше и их счастье, что Лунгин дал им возможность рассказать эту историю. Но самый сильный в фильме образ - Бога. Того Бога, что выписан на старинных иконах, - печального и милостивого.
Мы будем петь и смеяться, как дети? Через детство – то, по которому ностальгия, - похоже, и лежит путь к свободе. Для Брежнева детство встает на пути восхитительным воздушным шаром. Дети радостно бегут за машиной стояновского героя: «Сеня – первый секретарь! Сеня – первый секретарь!», проказничают в таборе, цыганенок оценивает королеву Елизавету - «Красивая!». Детьми же заканчивается кеосаяновский фильм. А у Лунгина ребенок в кадре всего один – калека Ванечка, но необходимый и поставленный сознательно – для контраста. И для жалости. Есть еще ребенок взрослый: отец Анатолий получает долгожданное освобождение от давнего греха, когда исцеляет дочь «убитого» моряка Тихона.
Оба фильма сняты по-детски внимательно – не смазаны ни краски, ни звуки. Детство обоих режиссеров – вот чему мы обязаны своими слезами и смехом.
Свобода приходит другая Впавшими в детство режиссерами старательно и талантливо раскрашены несколько чудесных советских штампов, вроде такого: «Все люди – братья». Русский режиссер с армянской фамилией с помощью украинского актера (как в свое время советский режиссер Данелия с актерами Кикабидзе, Мктрчаном и Басилашвили) рассказывают красивую сказку о дружбе и любви народов: молдавские цыгане привозят русскому царю английскую королеву. (Кого же еще? Ведь «Если любить то – английскую королеву!» - это ли не еще один сказочный штамп?) Есть у Кеосаяна и злободневность, но не тупая сиюминутная, а смеющаяся на руках у вечности. Непреходящая тема поиска свободы в вине – и намек, и усмешка (или даже – предвиденье!),когда первый секретарь пьет молдавское вино в старинных подвалах, анекдотичный еврей-ученый с улыбкой спрашивает:
- С чего начинать? - Пожалуй, начнем с пуркарского, - отвечает стояновский герой. Ах, где то пуркарское? Осталось в лабораториях санэпидемнадзора. И – в СССР. На острове Лунгина тоже нет наций – и у него все равны, только уже – перед Богом. Лишь в самом начале появляются немцы – настоящие немцы из советского фольклора – фашисты, механическое воплощение зла. И вкладывают пистолет в руку героя. Это именно зло в чистом виде – бессмысленное, безличное, безъязыкое – гавкающее что-то на своем до сих пор страшно звучащем для русского уха наречии. Свобода – стирание границ: между народами, между странами. Для кеосаяновского воздушного шара не существует контрольно-пропускных пунктов. И у Лунгина лишь один КПП – смерть. Свобода полета – вот главное откровение двух фильмов ушедшего 2006 года. До сих пор нас тыкали носом в совершенно другую свободу: в свободу промискуитета, во вседозволенность и бандитский беспредел. В свободу палить из пистолета по всем подряд и обнажаться перед толпой. Но тоска по настоящей свободе сохранила от дальтонизма: в семи специализированных магазинах мне ответили, что диск с фильмом «Остров» «…был, но уже распродан». Влет уходит с полок не западный боевик, не комедия, не мелодрама – русское кино! И захлебывается от восторга интернетовский люд по поводу «Зайца». Это значит – мы живы. Мы – настоящие! Мы плачем и хохочем над бездной, поднимаясь все выше и выше.
Остров над бездной Про «Остров» много говорят и пишут, его посмотрели все или почти все. А «Заяц над бездной» - это фильм, который увидеть можно было только случайно. Он шел 1 января перед ожидаемой 50-60-летними «Карнавальной ночью – 2». «Опять про Брежнева!», - восклицали они и быстро переключались на другие каналы. Сорокалетки отвернулись тоже: они любят говорить о той эпохе, но им неинтересно слушать других. А молодежь колбасилась на дискотеках и горках. Так что из моих знакомых смотрели двое – печальный одинокий мужчина, которому некуда было пойти из дому, и я. «Тут простыл слегка, и вчера не спалось – посмотрел», - так начиналась самая первая фраза об этом кино на одном из интернетовских форумов. А фильм – мощный. И совершенно неожиданно создает с более прославленным «Островом» очень органичную пару, благо - оба фильма прошли почти одновременно. Это – фильмы-братья. Две притчи. Одна – про жизнь, другая – про смерть. Одна – грустная, другая – смешная. Плачут и над той, и над другой – потому, что каждый льет слезы о себе. Кому не хватает любви, больше затоскует над «Зайцем». В ком недостаточно веры, зарыдает под «Остров». Ведь первый - о любви, а второй - о вере. Хотя первый – всего лишь сказка, а второй - православная агитка. Первый – лубок, второй – плакат. Оба - набор предельно доступных символов. Местами - и вовсе по-советски четких штампов. Но символы подобраны и поданы так мастерски, а штампы так по-детски искренне раскрашены, что «Заяц над бездной» поражает достоверностью сказки, а «Остров» - обыденностью чуда. Привычна фраза «культовое кино», но не было еще у нас производственных фильмов о служителях культа. В этом плане «Остров» - культовое кино. А в первую очередь, это история о том, как раскаяние прожгло в душе человека такую дыру, что сквозь нее засияло Небо. «Заяц над бездной», подобно восточным шедеврам, выкован на острие иглы, которая – в яйце, яйцо – в утке, а утка, соответственно, – в зайце. Искусно сделанные шкатулки – одна в другой. Причем все шкатулки – музыкальные. Фильм начинается как анекдот про Брежнева, потом оборачивается сказкой про то, как царь цыгана женил, а в конце оказывается и вовсе сном о недостижимой свободе. Ведь на самом деле, оба фильма – о свободе. О свободе от суеты и стереотипов – у Кеосаяна. И об освобождении от греха и суетности – у Лунгина.
Связи и путы Один из главных диалогов в фильме Кеосаяна происходит над речным обрывом, как положено по теме – над бездной. При этом герои сидят не просто на травке, а на сломанной детской карусели. Той карусели, которая бешено вращает всех нас – по кругу, день за днем. Промелькивают мимо лица школьных, студенческих друзей… Зацветающие вишни, опадающие клены - мимо… Для кеосаяновского Брежнева и цыгана эта карусель сломана – они свободны. В фильме то и дело вспыхивает чудесное словцо «обычай». Звучит мило, но обозначает клетку. В плену обычаев все – от вольного цыганского барона до всемогущего генсека. Пока не рвутся все путы. Очередной символ – Брежнев садится в корзину воздушного шара, канаты, удерживающие его, падают на землю, и пожилой замученный «обычаями» мужчина - летит. Куда – все равно. Он летит, как заяц над бездной, смеясь от счастья. - Почему, когда заяц падает с обрыва, он смеется? – спрашивается в начале фильма. В конце дается внятный ответ: - Потому, что свободен. Заяц падает, но это – полет. Есть путы, и есть связи. Связи – то, на чем держится от хаоса мир. Они тянут ввысь – к тому Солнцу, которое по выражению сказочного Брежнева «не запомнит нас». Путы же сбивают бег и кидают оземь. В фильме «Остров» все путы безжалостно рвутся: сжигаются купленное во время паломничества шелковое одеяло и мягкие сапоги игумена; грубо обрывается привязанность крестьянки к нажитому имуществу, инженера – к родному КБ. Все путы – трусость, глупость, суетность, тщеславие, гордыня – в топку! Остается только связь - Любовь, которая, наверное, и есть Бог. Сам главный лунгинский герой отец Анатолий весь фильм растянут, распят: его разрывают горизонтальные путы - память о прошлом и поднимает связь вертикальная – вера.
Герои Советского Союза На успех обычно обречен романтический фильм – тот, где исключительные герои действуют в исключительных обстоятельствах. Проще всего создать таких героев и подобные обстоятельства в фильмах про войну. Поэтому первые постсоветские заметные картины были «военные». На рубеже веков неплохо продавались кассеты «Август 44…», записывался на огромное количество видеомагнитофонов сериал «Таежный роман». Потом пошли придуманные войны – вроде «Дозоров», сильно испорченные стебом. Стеб вообще здорово подгадил отечественному кинематографу, с самого начала 90-х – все ухмылки устаревали еще до выхода на экраны. Далее – бандитские войны с патриотическим душком. Теперь режиссеры опять взялись за войну, ведь снимать про нее легко и приятно. Опять же, мужчина в форме – почти готовый герой. В фильмах «Остров» и «Заяц над бездной» нет глобальных войн, в том числе и со Злом с большой буквы. Есть повседневность. (Мелькает, правда, ВОв в первых кадрах «Острова», но он вообще сделан грубее своего идейного собрата.) Нет бравых воинов и роскошных мускулистых торсов. Герои обоих фильмов гораздо более экзотичны. У Кеосаяна – цари и цыгане, у Лунгина – чудотворец и священники. Не комичные попы, как в советских фильмах, а серьезные профессионалы духовного сервиса. В нынешней атмосфере царепочитания очень диссонирует мягкая кеосаяновская жалость к Царю. «Скачу всем на потеху, - жалуется Брежнев. – Душа у меня заячья». Этот персонаж, кончено, не исторический. Просто по символике нужен был Царь, причем царь современный. Вот и выбран был из советских генсеков наименее монструозный. Богдан Ступка создал образ мощный, прописанный с добротой, без свойственной интеллигенту сатиры. Рядом с ним очень хороши герои Михаила Ефремова и Юрия Стоянова. Стоянов поразил своей игрой наповал: и роль-то не главная, почти без слов, а послевкусие от нее как от хорошего пуркарского. У Лунгина великолепны все, особенно главная тройка: Петр Мамонов, без которого некому было бы сыграть отца Николая, «игумен» Сухорукова и «завхоз» Дюжева. Наше и их счастье, что Лунгин дал им возможность рассказать эту историю. Но самый сильный в фильме образ - Бога. Того Бога, что выписан на старинных иконах, - печального и милостивого.
Мы будем петь и смеяться, как дети? Через детство – то, по которому ностальгия, - похоже, и лежит путь к свободе. Для Брежнева детство встает на пути восхитительным воздушным шаром. Дети радостно бегут за машиной стояновского героя: «Сеня – первый секретарь! Сеня – первый секретарь!», проказничают в таборе, цыганенок оценивает королеву Елизавету - «Красивая!». Детьми же заканчивается кеосаяновский фильм. А у Лунгина ребенок в кадре всего один – калека Ванечка, но необходимый и поставленный сознательно – для контраста. И для жалости. Есть еще ребенок взрослый: отец Анатолий получает долгожданное освобождение от давнего греха, когда исцеляет дочь «убитого» моряка Тихона.
Оба фильма сняты по-детски внимательно – не смазаны ни краски, ни звуки. Детство обоих режиссеров – вот чему мы обязаны своими слезами и смехом.
Свобода приходит другая Впавшими в детство режиссерами старательно и талантливо раскрашены несколько чудесных советских штампов, вроде такого: «Все люди – братья». Русский режиссер с армянской фамилией с помощью украинского актера (как в свое время советский режиссер Данелия с актерами Кикабидзе, Мктрчаном и Басилашвили) рассказывают красивую сказку о дружбе и любви народов: молдавские цыгане привозят русскому царю английскую королеву. (Кого же еще? Ведь «Если любить то – английскую королеву!» - это ли не еще один сказочный штамп?) Есть у Кеосаяна и злободневность, но не тупая сиюминутная, а смеющаяся на руках у вечности. Непреходящая тема поиска свободы в вине – и намек, и усмешка (или даже – предвиденье!),когда первый секретарь пьет молдавское вино в старинных подвалах, анекдотичный еврей-ученый с улыбкой спрашивает:
- С чего начинать? - Пожалуй, начнем с пуркарского, - отвечает стояновский герой. Ах, где то пуркарское? Осталось в лабораториях санэпидемнадзора. И – в СССР. На острове Лунгина тоже нет наций – и у него все равны, только уже – перед Богом. Лишь в самом начале появляются немцы – настоящие немцы из советского фольклора – фашисты, механическое воплощение зла. И вкладывают пистолет в руку героя. Это именно зло в чистом виде – бессмысленное, безличное, безъязыкое – гавкающее что-то на своем до сих пор страшно звучащем для русского уха наречии. Свобода – стирание границ: между народами, между странами. Для кеосаяновского воздушного шара не существует контрольно-пропускных пунктов. И у Лунгина лишь один КПП – смерть. Свобода полета – вот главное откровение двух фильмов ушедшего 2006 года. До сих пор нас тыкали носом в совершенно другую свободу: в свободу промискуитета, во вседозволенность и бандитский беспредел. В свободу палить из пистолета по всем подряд и обнажаться перед толпой. Но тоска по настоящей свободе сохранила от дальтонизма: в семи специализированных магазинах мне ответили, что диск с фильмом «Остров» «…был, но уже распродан». Влет уходит с полок не западный боевик, не комедия, не мелодрама – русское кино! И захлебывается от восторга интернетовский люд по поводу «Зайца». Это значит – мы живы. Мы – настоящие! Мы плачем и хохочем над бездной, поднимаясь все выше и выше.