Племя

Как надоели эти чужие рецы на кино.ру. Вот вам ещё пять "важных" рецензий.

С родом и с племенем

Дарья Бадьёр

Для Украины 67-й Каннский кинофестиваль был более чем удачным: 21 мая по праву называлось “украинским днем”, когда на Круазетт одновременно проходила премьера документального фильма про Майдан авторства именитого режиссера Сергея Лозницы и показы украинского участника одной из конкурсных программ киносмотра - “Племени” Мирослава Слабошпицкого.

Слабошпицкий, 39-летний дебютант в полнометражном кино, уже давно хотел снять “Племя”. Материал о сообществе глухонемых, чья социальная жизнь организована по клановому принципу во всеми вытекающими последствиями, стал частью личной жизни режиссера. Так, например, школа, показанная в “Племени” (ее можно увидеть и в кадрах к фильму, и в трейлере),– это родная школа Мирослава, в которой он учился.

Пока идея для “Племени” лежала в стороне, Слабошпицкий снял две удачные короткометражки, получившие кучу наград на разных кинофестивалях: “Глухоту” и “Ядерные отходы”. Благодаря им он смог получить финансирование на создание полнометражного фильма. Так, на предваряющей начало фильма заставке парадоксальным образом уместились и украинское Госкино, и фонд Роттердамского кинофестиваля, а даже фонд “Развитие Украины”, - все эти организации финансировали съемки долгожданного “Племени”.

По сюжету, главный герой фильма Сергей (Григорий Фесенко) приезжает в Киев, чтобы учиться и жить в школе-интернате для глухонемых. В интернате буйным цветом расцвела банда под названием “Племя”, главари которой грабят жителей соседних домов, идущих по дороге из супермаркета, девушки занимаются проституцией, а самые младшие - продают в поездах мягкие игрушки, при удобной возможности грабя пассажиров.

У Сергея - пухлые щечки и осанка любимого внука своей бабушки, так что кажется, что он ни за что не впишется в новую социальную группу. Но не тут-то было: парень успешно проходит обряд инициации, начинает исполнять отведенные ему в банде функции и даже проходит на следующий уровень: влюбляется в девушку, которая занимается проституцией (ее играет Яна Новикова, так же, как и Фесенко, на момент начала съемок - непрофессиональная актриса). В фильме очень хорошо поставлена постельная сцена, когда между главными героями меняются отношения от модели “продавец-клиент” к модели “любовники”. После этой сцены становится понятно, что ничто в жизни героев не будет прежним. Именно “светлое” чувство, которое Сергей испытывает к девушке, заставляет разогнуться пружину ненависти и насилия, которая лежит в основе этого сообщества, и приводит к трагическим последствиям, заставившим охать прожженную публику “Недели критики”.

К “Племени” возникает очень много вопросов: как история, фильм не совсем срабатывает, ведь на уровне тех образов, которыми Слабошпицкий компенсирует неслышные диалоги, очень сложно зафиксировать те изменения, которые претерпевают персонажи, а, следовательно, сочувствовать героям. Возможно, определенная часть сюжета спрятана именно в диалогах, которые мы не слышим. Тем не менее, основные конфликты, заложенные в основе сюжета, понятны без лишней артикуляции: он влюбляется, она в него тоже, он хочет быть с ней всегда, она хочет уехать и так далее.

В связи с этим “Племя” поднимает очень важный вопрос о том, как мы смотрим кино. Очевидно, что глухонемые и слышащие посмотрят этот фильм по-разному. Кардинальное различие опытов и пропасть, существующая между слышащим большинством и глухонемым меньшинством, могут быть сглажены только в случае если: а) большинство выучит язык жестов; б) глухонемой кинокритик напишет рецензию на “Племя”.

Выходит, что если кто-то и оказывается глухим на просмотре “Племени”, то это как раз те, у кого есть физическая способность слышать. Мы, как глухонемые в повседневном общении с представителями слышащего большинства, реагируем только на визуальные образы и на невербальные способы общения между героями - режиссер намеренно лишил фильм субтитров и закадровых комментариев. Чтобы упростить нам задачу, Слабошпицкий даже менял слова в сценарии, чтобы жесты, которыми они показываются, были выразительнее.

Именно это позволяет “Племени” не зацикливаться на социальной составляющей сюжета и не спекулировать на теме изолированности глухонемых, а заниматься лишь исследованием киноязыка, что больше ценится в Каннах, чем, к примеру, в Берлине. Сам Слабошпицкий называет свой фильм “современным немым”: технически это не совсем так, потому что звук в кадре все же присутствует, но его “Племя” вполне может стать первым в волне “нового немого”, в котором “немое” употребляется в буквальном значении. Ну а по части выяснения того, не слишком ли современное кино застряло в разговорах, украинский фильм вполне может посостязаться с призером 67-го Каннского кинофестиваля Жаном-Люком Годаром и его радикальным “Прощанием с языком”.

Приятно осознавать, что новые средства языка кинематографа, на котором многие уже успели поставить крест, находит именно украинский режиссер. Очень жаль, что его старания не оценило жюри “Золотой камеры”, принимающее решение о том, кто получит приз за лучший дебют в Каннах. В итоге “Золотая камера” ушла мало чем примечательному фильму “Тусовщица”, а Слабошпицкий уехал с Круазетт с тремя, а не с четырьмя призами.

Что до Украины, что “Племя” вполне может произвести революцию и тут: наше кино давно пытается избавиться от оков мертвого языка поэтического кино, и успех Слабошпицкого на самом главном кинофестивале мира может развязать руки молодым режиссерам. Они, наконец, смогут перестать стесняться своей неприверженности канонам поэтической традиции и снимать то, что они хотят снимать, а не то, за что их высоко оценят в университете Карпенко-Карого.

http://society.lb.ua/culture/2014/05/30/268296_rodom_plemenem.html

В диких условиях

Андрей Писков

«Племя» – нашумевший проект украинского режиссёра Мирослава Слабошпицкого с участием глухонемых непрофессиональных актёров, в котором на протяжении двух с лишним часов не произносится ни единого слова. Зрителю предлагается в безмолвной обстановке понаблюдать за жизнью молодого парня, попавшего в специализированную школу-интернат для слабослышащих, где он сначала становится членом криминальной группировки, а затем обнаруживает в себе страстное влечение к пассии главаря.

Несмотря на сперва отпугивающие мысли («Как это – весь фильм без разговоров?»),режиссёрский дебют Слабошпицкого оказывается совсем не сложным и в чём-то даже банальным фильмом. По форме – это типичные хулиганские разборки: с кровью, откровенными сексуальными сценами, стандартной борьбой за место под солнцем. Стилистически – последователь европейского гиперреализма, в котором главным приёмом является тупое следование камеры за своими героями. Режиссёр умышленно отказывается от каких-либо изысков, как технических, так и сюжетных, на смысловом уровне реализуя мечту классика французского натурализма Эмиля Золя – живописать животную сущность человека, основанную лишь на одних инстинктах.

Лишив своих персонажей человеческой речи, Слабошпицкий тем самым уподобляет всех участников постановки диким зверям, подвластным лишь голосу крови, каждый поступок которых «обусловлен роковой властью их плоти». За отведённое постановщиком экранное время перед глазами одна за другой пройдут сцены жёсткой инициации, нелегальной проституции, подпольного аборта, грабежа, драк, и всё это с участием школьников, подмятых под жернова тотального контроля криминальной организации. По изображению слепого насилия в лучшие свои моменты картина поднимается до планки «Слона» Гаса Ван Сента (финал ленты – безусловный оммаж американскому режиссёру),в целом же фиксирование неприглядной окружающей действительности отсылает к кинематографу братьев Дарденн.

Вместе с тем на протяжении просмотра не раз возникает ощущение, что тебя уверенно водят за нос, а холёный натурализм происходящего в особенно экстремальных моментах отдаёт искусственностью. Следя за тем, как покорно школьницы идут на панель и отдаются в грязные руки директора, как невозмутимо главный герой, ещё недавно казавшийся адекватным человеком, по приказу лидера лупит недодавшего деньги малолетку; как механистически «влюблённые» совокупляются на грязном полу, невольно начинаешь задаваться вопросом о правдоподобности проецируемой на экран реальности. Дело в том, что вместе с языком режиссёр отнимает у своих героев и важнейшую человеческую реакцию – умение сопереживать. И как бы ни хотелось представить противостояние героя-одиночки с вожаком в виде противоборства индивидуума и системы, каким бы искренним ни было желание разыграть в уличном антураже суровую любовную историю, пролить луч света на густой мрак этого животного царства не получается по одной простой причине – эти существа банально не способны любить.

Вердикт: Бессловесная и беспросветная история о тотальной победе природы над духом, как отражение современных реалий.

http://www.lumiere-mag.ru/plemya-recenziya/

Заговор молчания

Борис Иванов

Чернушная политическая аллегория о нынешней Украине, замаскированная под жутчайшую драму о бандитах и проститутках из интерната для глухонемых детей.

Подросток-старшеклассник приезжает в специализированный интернат для глухонемых детей. Реальная власть в заведении принадлежит не учителям, а старшим ребятам, и они быстро берут крепкого парня в оборот и включают его в свою банду. Вскоре он начинает вместе с ними грабить прохожих и выбивать деньги из тех учеников, кто поменьше и послабее. Когда же один из участников банды нелепо погибает, главный герой становится сутенером, продающим старшеклассниц на стоянке для дальнобойщиков. Тем временем «выбившийся в люди» бывший воспитанник заведения подготавливает почву для того, чтобы послать девушек на работу в Италию.

Сама идея «Племени» выводит вдумчивого зрителя из себя. Фильм на языке жестов, начисто лишенный перевода. Глухонемым актерам и так трудно общаться с миром, а тут картина, полностью посвященная их жизни и их переживаниям, отказывается им помочь, отказывается снабдить субтитрами их монологи, их перепалки, их признания в любви. Разве так можно? Да, критики уже придумали оправдания для «эксперимента» украинского режиссера Мирослава Слабошпицкого. Мол, такое повествование держит зрителей в тонусе, заставляет разгадывать ленту как головоломку. Да и вообще, «любви и ненависти слова не нужны», как гласит слоган картины.

Но разве это так? Разве Ромео выразил свою любовь к Джульетте без слов? Слова имеют значение. Слова любви, слова ненависти и даже слова юридической проформы. Вспомните недавнюю судебную сцену из «Левиафана». Конечно, визуальное искусство может ограничивать себя и рассказывать истории без слов. Так устроен балет, и в кино и анимации тому немало примеров. Но в «Племени» слов полно – во многих сценах фильма герои буквально не затыкаются. И когда картина оставляет эти моменты без перевода, она предает и персонажей, и актеров. Как оценить актерскую игру, если понимаешь лишь часть перформанса?

Что еще хуже, такой подход приговаривает «Племя» к самой простой, самой примитивной истории о гопниках и проститутках. Потому что насилие и секс в переводе не нуждаются, и потому что, откровенно говоря, что умного и сложного могут сказать друг другу «звереныши» (простите за обидное слово, но иначе героев фильма не назвать),растущие без любящих взрослых, без денег, без искусства, без закона, без религии, без амбиций и без возможностей? То ли дело персонажи американского сериала «Их перепутали в роддоме»! Их шоу сразу же развалилось бы, если бы зрители вынуждены были догадываться, что говорят Эммет, Мелоди и другие духовно развитые глухонемые герои, неплохо вписанные в американское общество.

Стоп. Американское общество… А какое общество изображено в «Племени»? Как только об этом задумываешься, сразу понимаешь, почему фильм можно было снять так, как он снят, и почему эта картина не имеет никакого (ну, почти никакого…) отношения к глухонемым. Ларчик просто открывается – это кино об Украине! И это такая «чернуха», рядом с которой «Левиафан» кажется диснеевской комедией.

В самом деле, что такое Украина, если смотреть на нее пессимистичным, разочарованным, циничным взглядом? Страна бандитов и проституток, говорящая на никому не понятном и никому не нужном языке. Страна, которую бросили взрослые и где командуют дорвавшиеся до власти гопники. Страна, где нет дружбы, есть только власть и деньги. Страна, где у людей лишь одна мечта – свалить в Евросоюз. Недаром на первом и единственном уроке, который главный герой посещает (если не считать занятия по труду, на котором персонаж мастерит киянку, верное оружие гопника),учительница географии показывает на флаг Евросоюза и что-то про него «втирает». Нетрудно догадаться, что именно: «Уезжайте, ребята, в страны, где у вас есть хоть какой-то шанс в жизни!» И даже если она этого не говорит, она это подразумевает. Зачем иначе держать такой флаг в стране, которая в ЕС не входит и которая вряд ли скоро в него войдет?

При желании можно пойти дальше и сказать, что главный герой символизирует Донбасс. Потому что он такой же гопник, как и все, и даже похлеще некоторых. Но он не хочет, чтобы его любимая девушка ехала продавать себя в Италию, и ему не нравится, что она продает себя на Украине. Это навлекает на него гнев других членов банды, и конфликт перерастает в жестокую войну, развивающуюся точно по сценарию реального нынешнего противостояния между Донбассом и украинскими властями. Однако «Племя» снималось до последнего Майдана, и совпадения с реальной историей, вероятно, случайны. Хотя искусству не впервой попадать в точку, предсказывая будущие события. Тем более когда речь идет о давно запрограммированном конфликте.

Почему иные, неполитические интерпретации «Племени» не подходят? Потому что только ради откровенного кино о большой стране можно было подвести пару десятков глухонемых ребят, вложивших в картину душу и сердце. А также свои тела – в картине есть откровенные, хотя и снятые с клинической отстраненностью сексуальные сцены, садистское насилие… И фрагмент, который нужно показывать в школах на уроках семейной жизни. Когда девочки попадают в обморок от неописуемо жуткой сцены домашнего аборта без наркоза (наверно, это было «выскабливание»),они навсегда запомнят, как важно предохраняться!

Есть ли в «Племени» что-то еще, кроме гнетущей безнадежности и повседневной жути? Нет. Бывший репортер криминальной хроники, Слабошпицкий снял безукоризненно мрачное кино с великолепно выстроенными кадрами, каждый из которых работает на идею картины: «Здесь жизни нет». И ремонта тоже нет – когда в финале герой проходит по коридору, на стенах которого не облупилась краска, это кажется лучиком надежды, потому что все остальные стены в картине не красили с советских времен.

В мощи, выразительности, бескомпромиссности и безжалостности по отношению к героям и зрителям «Племени» не откажешь. Это кино-пытка – из тех, что обожают киноманы с артхаусной жилкой. Но все равно жаль, что лента использует глухонемых актеров для политической аллегории, а не для повествования, которое бы не сводило ее персонажей к голодным зверям, дерущимся в заброшенном зоопарке.

http://www.film.ru/articles/zagovor-molchaniya

О чем кричит "Племя"

Анастасия Рогова

Фестиваль "Зеркало" закончился, а картина "не отпускает" до сих пор. "Племя" Мирослава Слабошпицкого - это редкий случай, когда фильм о людях с ограниченными возможностями, проще говоря, об инвалидах, производит сильное впечатление на зрителя не темой и физическими страданиями героев, а историей, которую выстроил на экране режиссер. Место действия - Украина, школа-интернат для слабослышащих детей.

Сразу нужно отметить, что в картине нет ни одного намека на украинские события последних месяцев, но параллель между "Племенем" и происходящем на Майдане, в Одессе, Луганске, Славянске просматривается легко. Тот же нарастающий градус ненависти, преодоление невидимой черты, за которой нет места морали и нормальным человеческим чувствам, жестокость, которая сначала шокирует, а потом становится нормой для тех, кто находится внутри периметра.

Слабошпицкий погружает нас в атмосферу картины постепенно: солнечный осенний день, белые фартучки и бантики первоклассниц, первый звонок, улыбчивая женщина-директор, с виду все так, как в обычной школе. Но все происходит в полном молчании: за фильм не прозвучит ни одного слова. Вместо них - резкие, быстрые жесты пальцев и приглушенные второстепенные звуки: стук мела по доске, шорох шагов, хлопанье дверей. Это мир, из которого исчезли человеческие голоса, мир без слов. Но тем ярче в этом безмолвном мире эмоции и чувства. Основные из которых - боль, страх и ненависть.

Новый воспитанник Сергей (Григорий Фесенко) в первый день оказывается лишним в этой четкой иерархии, действительно по структуре напоминающей первобытное племя: у каждого есть свое место и свои обязанности, и каждый обязан подчиняться "вождю" и платить ему дань деньгами или отработкой. Сергей пытается встроиться в систему, принимая для себя ее законы.

У него есть важные качества, которые быстро помогают ему войти в круг избранных: физическая сила, спортивная подготовка и богатый опыт уличных драк. Однако у него оказываются и качества, которые мешают ему слиться с "племенем" окончательно: хрупкий налет цивилизации и моральные установки, привитые во внешнем мире.

Сергей колеблется, прежде чем ударить лежачего, испытывает робость в общении с девушками, а в одну из них, Анну (Яна Новикова),которая по ночам подрабатывает на общак проституткой, а днем крутит любовь со своим сутенером, влюбляется. Первая любовь - самая сильная, а в случае Сергея это чувство становится единственной отдушиной в аду, где он живет.

Его чувство непонятно ни его новым друзьям, ни самой Анне. Вся их жизнь подчинена только практической пользе: украсть, что плохо лежит, поесть, добыть деньги и выпивку - словом, жить одним днем, а для высоких чувств и прочей чепухи места нет. Когда надо выживать любой ценой, не до лирики, а розовые очки слишком быстро разбиваются от удара по лицу.

Постепенно Сергей меняется, за два часа экранного времени превращаясь из нормального подростка в животное. Самое страшное в фильме - не сцены насилия (которых хватает),а эта перемена в главном герое. В финальной сцене Сергей, прежде чем совершить убийство, снова колеблется. Но это уже не душевные колебания, а минутная заминка в выборе способа убийства. И умирают его враги так же безмолвно, как и жили.

Слабошпицкий, рассказывая о своем фильме, вспоминал, что в детстве жил напротив школы для слабослышащих девочек, а потому очень хорошо знаком со всеми нюансами "жизни без слов", и в картине эта достоверность просто потрясает: там нет ни одной ошибки или промаха.

Более того, все актеры, задействованные в фильме на главных ролях, глухие. Нашел их Слабошпицкий через интернет. И если Яна Новикова занималась на актерских курсах и мечтала стать актрисой, то, например, Александр Сидельников, сыгравший одну из ролей второго плана и представлявший фильм вместе с Анной на "Зеркале", учился в обычном колледже и ответил на объявление из любопытства (хотя хочется отметить именно его работу, так как он умудрился свою небольшую роль сыграть очень эмоционально и его герой выделяется на фоне других персонажей).

Режиссер сумел добиться нужного эффекта: внутреннее эмоциональное напряжение в картине такое, что зрители постепенно забывают, что герои - инвалиды. И вспоминают об этом, только когда камера акцентирует на этом нюансе внимание.

Фильм также был показан на Каннском международном кинофестивале в рамках "Недели критики" и получил три награды, в том числе и Гран-При "Nespresso".

О судьбе картины в российском прокате можно только догадываться: в фильме много сцен насилия и откровенной эротики, но при этом нецензурная лексика в ней отсутствует (как и всякая лексика вообще). Возможно, это и поможет "Племени" получить выход на большой экран к широкой зрительской аудитории.

http://www.rg.ru/2014/06/18/plemya-site.html

Жесты

Зара Абдуллаева

В каннской программе «Неделя критики» был показан дебютный фильм украинского режиссера Мирослава Слабошпицкого «Племя» с участием глухих актеров. Зара Абдуллаева находит этот фильм, снятый без лишних слов и получивший приз «Откровение» и еще несколько наград, настоящим испытанием для зрителя – и сравнивает его с «Левиафаном» Андрея Звягинцева из основного конкурса.

Мирослав Слабошпицкий верит в кино без единого слова. Причем независимо от того, способны ли его персонажи говорить, как в «Ядерных отходах» (короткий метр),или могут только звуки издавать, как глухие актеры в двухчасовом «Племени». (Спецы подсказали: называть таких людей «глухонемыми» неправильно.) В кастинге участвовало больше трехсот непрофессионалов, сыгравших в этом неординарном дебюте строго, истово, в обход уловок/иллюзий правдоподобия.

Очень скоро после начала «Племени», лишенного субтитров, закадрового голоса, забываешь о том, что не понимаешь язык жестов. И не потому, что это «балет». Или любезный (не всем критикам) немой выпендреж, без которого молодым режиссерам трудно выйти на фестивальный рынок. Слабошпицкий пренебрег этими унизительными правилами выживания. Для него и зрителей «Племени» язык жестов – такой же язык, как французский, португальский, но – тут нужна пауза – не нуждающийся в переводчике. Потому что дело не в языке. Даже в столь экзотическом.

Законы, ритуалы, чувства, действия героев украинского «Племени» знакомы не понаслышке каждому представителю неущербных в физическом смысле племен. Коммуникация с конкретным «Племенем» происходит по другим каналам. Универсальный и внятный язык Слабошпицкого объединяет всех жителей «всемирной деревни». Конечно, это «язык кино». Так скажешь, и сразу повеет неуместным в данном случае формализмом. Но им тут не пахнет. Режиссер владеет языком, не ограниченным только взглядом, ракурсом камеры, ритмом длящихся в реальном времени эпизодов, рифмой характеров, неизменных с начала картины до конца или прошедших, как протагонист Сергей (имя персонажа написано в финальных титрах),за этот отрезок школу жизни (без кавычек).

И все-таки Слабошпицкий выбирает глухих персонажей и актеров, оказавшихся в соответствующем интернате и его окрестностях, неслучайно. Он обозначает территорию этой зоны как микросообщество со своими законами, которые надо принять или против которых придется восстать чужаку. Такому же, как все другие здесь, «глухарю». Он приходит в их мир, как в свой, и проходит инициацию. Многоступенчатую. Сначала под руководством вождей племени, оправляющих ритуалы «дедовщины». Потом самостийно.

Это микросообщество, основанное на уголовщине, телесной/душевной растленке и нестерпимой боли, которая воспитывает в человеке участника племени, ломает его, превращает в зверя, связано с общественным договором, заключенным между разными зонами большого мира. И с товарно-денежными отношениями. Эта прозрачная связь никаких слов не требует. Сутенеры интерната привозят девочек к спящим дальнобойщикам, стучатся в кабину к тем, кто не спит, пишут на бумажке расценки. В ментовке, куда сквозь прутья оконной решетки с улицы заглядывает камера, есть сурдопереводчик, вожатый этого племени, сопровождающий малолеток-проституток. В очереди за визой в итальянское посольство, куда врезаются девчонки со своими «кураторами», которые эту рабочую силу намерены продать, стоят, понятно, разные люди. Но Слабошпицкий снимает эту немую в реальном времени сцену (покуда девочки заполняют анкеты) с отдаленным на фонограмме гур-гуром без разведения на «несчастных» членов общества и «нормальных». Это важно.

Звук в полную силу появляется в «Племени» дважды. Сначала это человеческий голос – стоны Ани (Яна Новикова) – школьницы, пришедшей на аборт к молчаливой холодной хозяйке обычной квартиры . Она натренированными жестами связывает ноги беременной веревкой, набрасывает на шею, конструируя подобие гинекологического кресла. Отработанное варварство операции расширяет – просто и ясно – территорию племенных ритуалов.

Второй раз Слабошпицкий врубит звук в классе-мастерской, где «трудовик», он же водитель, курсирующий с товаром и сутенерами из интерната к «стойбищу» дальнобойщиков, обучает («средневековым») ремеслам своих учеников и партнеров. Чтобы те выжили в роли никому не нужных рабочих. Теперь это звук напильников и токарных станков среди скопища других инструментов. Сергей (Григорий Фесенко) стибрит здесь молоток и укокошит учителя по труду, он же племенной (за)водила. А потом разделается с подельниками, научившими его бить или не быть. Разделается диковинно-диким способом (спойлеры отменяются).

А в начале фильма этот тихий подросток пришлепал первого сентября с автобусной остановки в интернат. Праздничная линейка маячила вдали, за окнами, дверью школьного холла, где стояли камера, потом директор с учителями, ждущими от влетевших со двора деток букеты цветов. И понеслось. Учиться Сергею выпадет не в классах, а в интернатских комнатах, в школьном дворе, в ночной посменной работе. А изживать свою невинность постепенно. Стачала став вором, потом сутенером и распрощавшись, наконец, с девственностью. На исполнение этого оплаченного дела он уговорит проститутку, которую полюбит и не отпустит к ее неудовольствию на привычные заработки, в кабину дальнобойщика. Он разорвет заветный зарубежный паспорт, необходимый этой Ане для работы в Италии. После такого демарша Сергей едва не погибнет, его отделают «белые воротнички» – одноклассниками по трудовому лагерю. Тогда, наконец, он озвереет, расправится с воспитателями и покинет интернат, закрыв за собой дверь. Уйдет с зоны.

В безмолвных «Ядерных отходах» работница завода на зараженной территории поднимала ноги, чтобы забеременеть после секса по-быстрому, во время обеденного перерыва, в то время как ее партнер и, возможно, муж быстренько перекусывал. В «Племени» глухая проститутка с задранными ногами вопит, решив прервать жизнь еще одного существа на зоне.

Это камерный фильм. Он пронимает потому, что режиссер не страдает манией социально-культурных обобщений, не озабочен типизацией характеров – хоть глухих, хоть болтливых, насобачившихся рассуждать и взращенных школой жизни на Украине, в России или Беларуси (в актерских пробах принимали участие люди из этих стран). Между тем это немое «Племя» глазные яблоки зрителей, оглушая ритуальными, ритмичными сценами насилия и пробуждения чувств любви, мести, которые, лишенные децибел, документируют зоны имморальности. Ну, или «корпоративной этики» самых разных сообществ, о которой сказано и говорится столько правильных и, в сущности, лишних слов.

«Племя» – жест автора, не зачарованного словоблудием.

«Левиафан» Андрея Звягинцева, получившего в главном конкурсе приз «За сценарий», – тоже знаковый жест. Он освидетельствовал аморальность власти, которая нам свыше дана, хотя мы ее вроде выбираем. Эта власть давит всякую тварь, не обязательно дрожащую или пьющую, под прикрытием РПЦ. «Всякая власть от Бога», – уверяет наместника (мэра) и выродка представитель этого прикрытия с безупречно интеллигентной интонацией и, главное, с абсолютным слухом на правдоподобие. Но не на истину в последней – по-настоящему страшной инстанции.

http://kinoart.ru/blogs/zhesty