21 августа 2009 2:03
История не терпит сослагательного наклонения. Но – черт возьми! как иногда хочется вернуть все назад. Сказать другую фразу. Пойти в другую сторону. Набить морду другому человеку. Но – нельзя! «А если нельзя, но очень хочется, то можно» – подумал Квентин и написал сценарий, названный «Inglourious basterds». Тем более что искусство не терпит слова «нельзя». А еще история не терпит слова «шовинизм». Вернее, не терпит упреков в этом пресловутом «шовинизме». Короче, искусство претендует на интернациональность и космополитизм. Именно поэтому в фильме Квентина Тарантино говорят и по-английски, и по-немецки, и по-французски, и даже по-итальянски (впрочем, почему «даже»?),странно лишь как туда не затесался всемирный язык эсперанто. И в качестве главных героев выбраны американские евреи. Ну, да Бог с ними. Конечно, ихнему брату приятнее думать, что победа в войне вылепилась руками блестящих англо-американо-французских коммандос, чем лапами каких-то славянских варваров. Это, пожалуй, первый на моей памяти случай, когда приходится сознательно отделять форму от содержания. Потому как форма мне понравилась. Итак, теперь, чтобы добиться объективности мне придется забыть о чувстве национальной гордости и напялить на себя маску коренного янки, прадед которого был негром, прапрабабка индейкой, прапратетка испанкой, а прапрадядька вышел родом из апачей и спустился с гор в начале XVIII века. Первые же кадры удивляют. Неужели наша гордость Тарантино закосил под предателя национальных интересов Америки Ларса фон Триера и стал делить фильм на главы и части?! Боже, какой позор! И мелят еще по ... каковски… Голова ж заболит эту ботву читать! Да… задолбали болтать! Война, парни! Вашу мать… хоть бы бомба какая на них грохнулась. И правда, Тарантино с первых же кадров показывает, что кино сильно динамичным не будет. Ну, и к черту динамику. Тарантиновские диалоги прописаны на удивление внятно и правдоподобно. Точнее, на удивление интересно, внятными и правдоподобными они были всегда. Смотришь кино и окунаешься в магию слов, многое сохранилось в голове до сих пор: – Судя по затишью внизу, английского ваши евреи не понимают. Тогда сделаем так – я перехожу на французский, а вы мне подыграете, ok? Или вот этот кусочек в самом конце первой главы: – Au revoir, Chosanna! Впрочем, оставим это – сходите на фильм и сами все услышите. Вернемся к моим субъективным ощущениям. Фильм не оставляет целостного ощущения. Это какое-то супермодное пальто, исшитое для еще большей модности заплатами разным форм и цветов. Квентин сказал этим фильмом свое смачное «Фу!» всем законам режиссуры и монтажа. К примеру, всякие стрелочки с надписями «Мартин Борман» и «Генрих Гиммлер» создают впечатление, что над залом жестко постебались. Хотя последнее совсем не страшно – зал, напротив, очень даже любит, когда над ним стебутся, и всякий раз просит добавки. Такие дела… Сумбур в голове, конечно. Некоторые реплики просто восхитительны, какие-то кадры вонзились в мозг, словно занозы, а вот от всего остального осталось какое-то мутное, но очень яркое пятно. Вообще фильм красивый, сочный, оператор постарался на славу. Много чисто тарантиновских штучек, вроде идеального подбора музыки или стильных женских ножек, прямиком перекочевавших в этот фильм из «Death proof». И, конечно же, бывший работник пункта видеопроката, пересмотревший за свою жизнь столько фильмов, сколько обычный человек не увидит и за три жизни, не мог обойтись без обильнейшего цитирования классики, отсылок к самому себе и многочисленных аллюзий, возникающих у зрителя возможно даже без вмешательства режиссера. Однако последнее требует от людей больших познаний в кинематографе, и мне, открывшему сразу после просмотра Википедию в поисках человека по фамилии Пабст, рассуждать об этом не стоит. Актеры были хороши собой. Особо порадовали Кристоф Вальц и Мелани Лоран. Питт же он и в Африке Питт, что на него смотреть? Длинноват фильм, конечно, но ради финальной феерии и демонического духа еврейки Шошанны, являющегося перед смертью к Гитлеру, посмотреть можно. Хороший фильм. Зрелищный. Ставлю четыре, так как «за державу обидно».
