Действие фильма происходит однажды на Диком Западе в ритме начальной сцены фильма Однажды на Диком Западе. Нефтяник-мизантроп Дэниэл Плэнвью(Дэниел Дэй-Льюис) предаётся известным духовным практикам: понуждает недра, созывает к лучшей жизни народ, дважды предаёт сына, убивает брата (лже-брата, если быть точным),еретичествует перед лицом служителя Господа.
От Поля Томаса Андерсона, режиссёра, со времён Sydney и Boogie Nights зарекомендовавшего себя человеком довольно непредсказуемым, в принципе можно было ожидать чего угодно. И тем не менее (в очередной раз после Punch-Drunk Love) он-таки умудрился. Если честно, после просмотра этого двух-с-половиной-часового соло Дэниел Дэй-Льюиса, его героя очень тянет скрестить с библейскими темами «Магнолии»; мысль о пророке-ересиархе, отъявленном стоике, побеждающем и изгоняющем из пределов святой земли лжепророков, наверное, первое, что в разгадке этого японского ребуса прийдёт в натруженную разгадываниями ребусов голову профессионального кинокритика. В общем, тому есть основания: личность и характер героя не эволюционируют от первого кадра в темноте шахты до последнего с кегельными забавами. Присущая герою неподвижность Будды - неизменного, неопределяемого, ничтожно малого и самому себе равного - не может не наводить на мысли о его божественном происхождении.
Но мне бы всё же хотелось видеть тут фильм о человеке. О его разумной – и безумной в своей разумности - жизни, о первоначальном накоплении капитала, о немоте, и о таком кромешном одиночестве, которое делает его сердце крепким и въедается под ногти неуничтожимо, как нефть. Его искренность (чего стоит монолог о нежелании чужого преуспевания, да чего там – одна лишь фраза «I hate most people») – непозволительная роскошь для любого, кто живёт по законам гуманистического общества. Эти законы приходят к нему (и требуют, конечно, свою долю от нефти) в лице скользкого типа, меркантильно метящего в пророки, с библейским же именем Илайя (Пол Дано). Тут герой ведёт себя уже совершенно по-ницшеански, поносит лживого бога и физически унижает лже-пророка Илию. Дальше происходит постепенное закономерное замыкание в замке на горе. Нельзя сказать, чтобы все эти действия не были стихийными. К тому же в фильме реализована такая особая система построения сценария, в которой каждая сцена является необязательной. То есть: могло произойти что-то похожее или непохожее в другой день или в этот же. Такой слог делает всё повествование абсолютно неотвратимым, жизнь героя длится, обзаводясь всё большей пустотой. Финальная часть проходит в интерьерах большого, дорогого дома, в котором всё не к месту: где-то стоит в углу залы прислонённая к стене балка, где-то есть дверь, но нет притолоки. Эта пустота обволакивает героя. Он выглядит ничтожно малым и неуместным, просыпаясь в нелепой позе на голом полу внутри масштабного безнадёжного строения, изначально не принадлежащего строителю.
Действие фильма происходит однажды на Диком Западе в ритме начальной сцены фильма Однажды на Диком Западе. Нефтяник-мизантроп Дэниэл Плэнвью(Дэниел Дэй-Льюис) предаётся известным духовным практикам: понуждает недра, созывает к лучшей жизни народ, дважды предаёт сына, убивает брата (лже-брата, если быть точным),еретичествует перед лицом служителя Господа.
От Поля Томаса Андерсона, режиссёра, со времён Sydney и Boogie Nights зарекомендовавшего себя человеком довольно непредсказуемым, в принципе можно было ожидать чего угодно. И тем не менее (в очередной раз после Punch-Drunk Love) он-таки умудрился. Если честно, после просмотра этого двух-с-половиной-часового соло Дэниел Дэй-Льюиса, его героя очень тянет скрестить с библейскими темами «Магнолии»; мысль о пророке-ересиархе, отъявленном стоике, побеждающем и изгоняющем из пределов святой земли лжепророков, наверное, первое, что в разгадке этого японского ребуса прийдёт в натруженную разгадываниями ребусов голову профессионального кинокритика. В общем, тому есть основания: личность и характер героя не эволюционируют от первого кадра в темноте шахты до последнего с кегельными забавами. Присущая герою неподвижность Будды - неизменного, неопределяемого, ничтожно малого и самому себе равного - не может не наводить на мысли о его божественном происхождении.
Но мне бы всё же хотелось видеть тут фильм о человеке. О его разумной – и безумной в своей разумности - жизни, о первоначальном накоплении капитала, о немоте, и о таком кромешном одиночестве, которое делает его сердце крепким и въедается под ногти неуничтожимо, как нефть. Его искренность (чего стоит монолог о нежелании чужого преуспевания, да чего там – одна лишь фраза «I hate most people») – непозволительная роскошь для любого, кто живёт по законам гуманистического общества. Эти законы приходят к нему (и требуют, конечно, свою долю от нефти) в лице скользкого типа, меркантильно метящего в пророки, с библейским же именем Илайя (Пол Дано). Тут герой ведёт себя уже совершенно по-ницшеански, поносит лживого бога и физически унижает лже-пророка Илию. Дальше происходит постепенное закономерное замыкание в замке на горе. Нельзя сказать, чтобы все эти действия не были стихийными. К тому же в фильме реализована такая особая система построения сценария, в которой каждая сцена является необязательной. То есть: могло произойти что-то похожее или непохожее в другой день или в этот же. Такой слог делает всё повествование абсолютно неотвратимым, жизнь героя длится, обзаводясь всё большей пустотой. Финальная часть проходит в интерьерах большого, дорогого дома, в котором всё не к месту: где-то стоит в углу залы прислонённая к стене балка, где-то есть дверь, но нет притолоки. Эта пустота обволакивает героя. Он выглядит ничтожно малым и неуместным, просыпаясь в нелепой позе на голом полу внутри масштабного безнадёжного строения, изначально не принадлежащего строителю.