Сразу скажу: фильм не для всех. И фильм очень хороший. Т.е. Каннское золото абсолютно заслуженно. И дело не только в том, что фильм на "злободневную" тему прошлого Восточной Европы, он очень хорошо снят и срежиссирован.
Трагедия в этом фильме прочитывается «между чисел». Весь фильм герои говорят и думают о числах. Четвертый или пятый месяц, 3000 лей, 2850 лей, 300 лей взаймы, 200 лей взаймы, 47 или 49 гладиолусов в букете для мамы, газ перекрывают в 8 утра, 4 человека в комнате общежития, 80 лей за Кент, комната 206 в гостинице, 10 этаж многоэтажки, к 11 утра надо быть там-то, а к 5 вечера успеть туда-то, 22 года, скоро 23, от 5 до 10 тюремный срок. 1987 год. И в названии – тоже числа. Как будто отсчет: 4 – 3 – 2. Только к чему? К единице – одной маленькой жизни, метафоре человеческого одиночества, а, быть может, на самом деле, это отсчет к нулю. К отсутствию жизни как таковой.
Выживание всегда строится по строгим законам математики. Подсчитать, вымерить, прикинуть, съэкономить. Чтобы выжить. А гда здесь Жизнь – уже никого, собственно говоря, и не волнует. Есть только выживание. Кто как может.
Думала, что в фильме будет много крови и криков, много физиологии. Особенно когда выяснилось про более поздний срок. Всё казалось, вот сейчас, в следующее мгновение - какое-то осложнение, вот сейчас, сейчас... кровь, боль, смерть. Когда Отилия стучит в дверь номера, и Габица не открывает, мелькает в голове: случилось, самое страшное, произошло. А оказывается, нет, жива Габица. А самое страшное всё-таки случилось. Хотя все и остались живы.
Фильм вообще производит такое стерильное впечатление, пугающе стерильное, как пугает стерильность в больнице, не чистота, а именно стерильность. Камера смотрит на один день из жизни двух героинь отстраненно, только однажды кинувшись вслед по темным закоулкам за Отилией в финале, когда та мечется по ночному городу с мелькающими серыми тенями-людьми в попытке «избавиться» от сумки со своим страшным грузом. А в остальное время камера наблюдает, как бы фиксирует события дня беспристрастно – вот бедные (узнаваемые) интерьеры, серые унылый улицы, контролеры, фарцовщики, отсутствие мест в гостиницах, дефицит. Так было. И не только у них, но и у нас.
Героини не кричат, не плачут. Разговаривают тихо. Или молчат. И именно в их молчании такая безысходность, такое исступление, такая бездна адская простого понятного человеческого страдания, не физического – душевного. Что смотреть на это становится больно и страшно.
Даже удивительно, что время действия весна, я полфильма была твердо убеждена, что дело происходит поздней осенью, в преддверии зимы, так здесь все мрачно и уныло. А оказалось, что весной. От этого стало еще более не по себе.
Я когда из кинотеатра вышла, по привычке плеер включила и мгновенно выключила. Не могла слушать.
Трагедия в этом фильме прочитывается «между чисел». Весь фильм герои говорят и думают о числах. Четвертый или пятый месяц, 3000 лей, 2850 лей, 300 лей взаймы, 200 лей взаймы, 47 или 49 гладиолусов в букете для мамы, газ перекрывают в 8 утра, 4 человека в комнате общежития, 80 лей за Кент, комната 206 в гостинице, 10 этаж многоэтажки, к 11 утра надо быть там-то, а к 5 вечера успеть туда-то, 22 года, скоро 23, от 5 до 10 тюремный срок. 1987 год. И в названии – тоже числа. Как будто отсчет: 4 – 3 – 2. Только к чему? К единице – одной маленькой жизни, метафоре человеческого одиночества, а, быть может, на самом деле, это отсчет к нулю. К отсутствию жизни как таковой.
Выживание всегда строится по строгим законам математики. Подсчитать, вымерить, прикинуть, съэкономить. Чтобы выжить. А гда здесь Жизнь – уже никого, собственно говоря, и не волнует. Есть только выживание. Кто как может.
Думала, что в фильме будет много крови и криков, много физиологии. Особенно когда выяснилось про более поздний срок. Всё казалось, вот сейчас, в следующее мгновение - какое-то осложнение, вот сейчас, сейчас... кровь, боль, смерть. Когда Отилия стучит в дверь номера, и Габица не открывает, мелькает в голове: случилось, самое страшное, произошло. А оказывается, нет, жива Габица. А самое страшное всё-таки случилось. Хотя все и остались живы.
Фильм вообще производит такое стерильное впечатление, пугающе стерильное, как пугает стерильность в больнице, не чистота, а именно стерильность. Камера смотрит на один день из жизни двух героинь отстраненно, только однажды кинувшись вслед по темным закоулкам за Отилией в финале, когда та мечется по ночному городу с мелькающими серыми тенями-людьми в попытке «избавиться» от сумки со своим страшным грузом. А в остальное время камера наблюдает, как бы фиксирует события дня беспристрастно – вот бедные (узнаваемые) интерьеры, серые унылый улицы, контролеры, фарцовщики, отсутствие мест в гостиницах, дефицит. Так было. И не только у них, но и у нас.
Героини не кричат, не плачут. Разговаривают тихо. Или молчат. И именно в их молчании такая безысходность, такое исступление, такая бездна адская простого понятного человеческого страдания, не физического – душевного. Что смотреть на это становится больно и страшно.
Даже удивительно, что время действия весна, я полфильма была твердо убеждена, что дело происходит поздней осенью, в преддверии зимы, так здесь все мрачно и уныло. А оказалось, что весной. От этого стало еще более не по себе.
Я когда из кинотеатра вышла, по привычке плеер включила и мгновенно выключила. Не могла слушать.