Подводная лодка в степях Украины" - так мы говорили в детстве, желая выразить все наше детское недоумение по поводу странности какого-нибудь случая. Детство прошло, а фраза вот пригодилась.
Для российских кинозрителей "Монгол", возможно, - оскорбление национальных чувств, непростительное любование первыми проблесками грозы, спустя десять лет после смерти Чингиса обрушившейся на Северо-Восточную Русь (я оставляю без внимания "единичное" побоище на Калке, случившееся еще при Чингисхане). Хотя монголы в 1240 разгромили Киев, я как зритель украинский в фильме Бодрова-старшего не усматриваю ничего святотатственного. Со времен Тацита историю пишут sine ira et studio, "без гнева и пристрастия", так что признаем, нравится это кому-то или нет: Чингисхан "имел место быть", и был он, на свой лад, "свершителем роковым безвестного веленья" и в таком качестве, конечно, заслужил свою долю историко-кинематографического внимания. (Кстати, когда журнал Time в чисто американской манере накануне Милленниума раздавал призы разным историческим личностям уходящего второго тысячелетия, перепало и Чингису.) Нет, я не виню Бодрова-ст. в том, что он захотел изобразить родоначальника династии, разрушившей Рязань, Владимир, Киев... Я виню его в том, что он свое желание не осуществил, как режиссер оказавшись не на уровне поставленной задачи.
Досадно, но заслуженная Бодровым-ст. похвала за точное следование монгольскому "Сокровенному сказанию" - без шокирующих фантазий в духе "Кочевника" - эта похвала оказывается синонимом критического "несмотря на". Несмотря на то, что режиссер добросовестно воспроизвел подробности легендарной биографии Темучина-Чингисхана, фильма о превращении Темучина в великого монгольского хана у него не получилось. С другой стороны, может быть, именно потому, что Бодров-ст. увлекся лирической темой молодых лет Темучина, он проглядел главное: заявленное им самим (и монгольской пословицей) перерождение слабого детеныша в тигра. О чем снимался фильм? О том, как в душе одного из вольных степных багатуров (гумилевских пассионариев) постепенно сжималась пружина звериной энергии - энергии, которая, слившись с такими же импульсами, швырнула монгольский этнос на авансцену истории, озаренную пожарищами, полыхавшими от Тихого океана до Адриатики? Или о том, как рано осиротевший Темучин мыкал горе да скитался по степи в стремлении воссоединиться с невестой, а потом - с женой и детьми? Кто на экране - будущий завоеватель, который задолго до Тимура сочтет, что мир слишком мал, чтобы иметь многих правителей, или Одиссей, возвращающийся к своей Пенелопе? Я ничего не имею против "альковных тайн" в жизнеописании сильных мира сего, но не романтические чувства все же сделали Темучина Чингисханом.
Не любовная сила (Эрос),а кипящая жизненная "страсть" (Пафос) двигала Чингисом. Не сумев выразить самую суть становления великого завоевателя, Бодров-ст. и наиболее "горячую" - батальную - линию сюжета прорисовал вяло, пунктиром. Отношения Темучина и Джамухи - двух князьков, окруженных жадными до добычи и приключений воинами-нукерами, - должны были бы напоминать хорошо известный школьный эксперимент с наэлектризованными шарами, между которыми при сближении с треском пробегает искра. Этим двоим было тесно в бескрайней степи - и остался только один. У Бодрова же конфликт двух багатуров похож на многократно увеличенную детскую ссору: кто-то кого-то сманил, увел, обидел, случайно убил. (Кстати, в действительности побежденный Джамуха был казнен Темучином - это напоминает о "недетском" характере их отношений: остаться должен был только один.) Наконец, "потеряв" Темучина-пассионария, Бодров и первую внешнюю его войну подает неубедительно - как месть, как кару (предсказанную мудрым ламой),обрушившуюся на жестокое к "варварам" Тангутское государство. Ничего не имею и против мотива мести в жизнеописании Чингиса, тем более что он как минимум однажды еще отомстит - хорезмшаху за избиение монгольских купцов в Отраре. Но не увидеть в войне, начатой Чингисханом, ничего, кроме мести?!
Пассионарный монгольский "тигр" подменен Бодровым-ст. степным Одиссеем, который, словно позабыв себя исторического, настоящего, долго плывет по экрану. Как подводная лодка в степях Украины.
Для российских кинозрителей "Монгол", возможно, - оскорбление национальных чувств, непростительное любование первыми проблесками грозы, спустя десять лет после смерти Чингиса обрушившейся на Северо-Восточную Русь (я оставляю без внимания "единичное" побоище на Калке, случившееся еще при Чингисхане). Хотя монголы в 1240 разгромили Киев, я как зритель украинский в фильме Бодрова-старшего не усматриваю ничего святотатственного. Со времен Тацита историю пишут sine ira et studio, "без гнева и пристрастия", так что признаем, нравится это кому-то или нет: Чингисхан "имел место быть", и был он, на свой лад, "свершителем роковым безвестного веленья" и в таком качестве, конечно, заслужил свою долю историко-кинематографического внимания. (Кстати, когда журнал Time в чисто американской манере накануне Милленниума раздавал призы разным историческим личностям уходящего второго тысячелетия, перепало и Чингису.) Нет, я не виню Бодрова-ст. в том, что он захотел изобразить родоначальника династии, разрушившей Рязань, Владимир, Киев... Я виню его в том, что он свое желание не осуществил, как режиссер оказавшись не на уровне поставленной задачи.
Досадно, но заслуженная Бодровым-ст. похвала за точное следование монгольскому "Сокровенному сказанию" - без шокирующих фантазий в духе "Кочевника" - эта похвала оказывается синонимом критического "несмотря на". Несмотря на то, что режиссер добросовестно воспроизвел подробности легендарной биографии Темучина-Чингисхана, фильма о превращении Темучина в великого монгольского хана у него не получилось. С другой стороны, может быть, именно потому, что Бодров-ст. увлекся лирической темой молодых лет Темучина, он проглядел главное: заявленное им самим (и монгольской пословицей) перерождение слабого детеныша в тигра. О чем снимался фильм? О том, как в душе одного из вольных степных багатуров (гумилевских пассионариев) постепенно сжималась пружина звериной энергии - энергии, которая, слившись с такими же импульсами, швырнула монгольский этнос на авансцену истории, озаренную пожарищами, полыхавшими от Тихого океана до Адриатики? Или о том, как рано осиротевший Темучин мыкал горе да скитался по степи в стремлении воссоединиться с невестой, а потом - с женой и детьми? Кто на экране - будущий завоеватель, который задолго до Тимура сочтет, что мир слишком мал, чтобы иметь многих правителей, или Одиссей, возвращающийся к своей Пенелопе? Я ничего не имею против "альковных тайн" в жизнеописании сильных мира сего, но не романтические чувства все же сделали Темучина Чингисханом.
Не любовная сила (Эрос),а кипящая жизненная "страсть" (Пафос) двигала Чингисом. Не сумев выразить самую суть становления великого завоевателя, Бодров-ст. и наиболее "горячую" - батальную - линию сюжета прорисовал вяло, пунктиром. Отношения Темучина и Джамухи - двух князьков, окруженных жадными до добычи и приключений воинами-нукерами, - должны были бы напоминать хорошо известный школьный эксперимент с наэлектризованными шарами, между которыми при сближении с треском пробегает искра. Этим двоим было тесно в бескрайней степи - и остался только один. У Бодрова же конфликт двух багатуров похож на многократно увеличенную детскую ссору: кто-то кого-то сманил, увел, обидел, случайно убил. (Кстати, в действительности побежденный Джамуха был казнен Темучином - это напоминает о "недетском" характере их отношений: остаться должен был только один.) Наконец, "потеряв" Темучина-пассионария, Бодров и первую внешнюю его войну подает неубедительно - как месть, как кару (предсказанную мудрым ламой),обрушившуюся на жестокое к "варварам" Тангутское государство. Ничего не имею и против мотива мести в жизнеописании Чингиса, тем более что он как минимум однажды еще отомстит - хорезмшаху за избиение монгольских купцов в Отраре. Но не увидеть в войне, начатой Чингисханом, ничего, кроме мести?!
Пассионарный монгольский "тигр" подменен Бодровым-ст. степным Одиссеем, который, словно позабыв себя исторического, настоящего, долго плывет по экрану. Как подводная лодка в степях Украины.