В техническом смысле “...-любовь” была явно менее совершенной, хотя более сочной и дикой. По сравнению с ней и следующим большим фильмом Иньярриту “21 грамм” “Вавилон” всего лишь многократно увеличивает схему в масштабе: название гордо отсылает к библейской притче, действие мечется из Марокко в США, Мексику и Японию, обрастает тщательно и корректно сбалансированными деталями.
Американцы бросают раненую и ее мужа (Брэд Питт) в глухой деревне, посольство никак не может прислать “скорую помощь”. Простые арабы, естественно, человечней (!).
А с другой стороны, стрелял-то кто? На каждое “за” в этом сюжете есть свое “против”, все состоит из динамических пар, однозначные выводы предупредительно исключены. Мир не плоский, коль есть в нем связанные глупым выстрелом в Марокко мексиканские нелегалы и японские глухонемые, и несчастливы они так по-разному.
К середине картины вдруг берет досада. Работу Иньярриту смотришь со странным равнодушием к страдающим в разных точках земного шара, теоретически теплокровным персонажам. Пытаясь разглядеть, где между премированными каннским жюри монтажными склейками из фильма вытекла жизнь.
Сухо и трезво нельзя не отметить, что Иньярриту все-таки мастер, и не только потому, что каждая из рассказанных в фильме историй снята в своем стиле и колорите. Режиссерский класс виден и в других деталях. Например, ключевая лирическая сцена между героями Питта и Бланшетт начинается с подкладывания раненой жестяного таза и достигает кульминации под характерное журчание. Это небанально придумано и точно сыграно, это должно, прямо обязано трогать. Вот это “обязано”, вероятно, и смущает в идеально выверенных кадрах, сюжетных и монтажных сцепках, стилистически разнообразных и сложносочиненных, но почему-то работающих как тумблер с двумя жестко фиксированными положениями. Иньярриту перещелкивает их образцово ритмично и четко, напрочь изгоняя ненавистную, мешающую схеме случайность.
В этом калейдоскопическом мире, если правильно смотреть, любая вещь о двух концах. И только о двух. На скольких бы языках ни говорили вавилонские обитатели...
Американцы бросают раненую и ее мужа (Брэд Питт) в глухой деревне, посольство никак не может прислать “скорую помощь”. Простые арабы, естественно, человечней (!).
А с другой стороны, стрелял-то кто? На каждое “за” в этом сюжете есть свое “против”, все состоит из динамических пар, однозначные выводы предупредительно исключены. Мир не плоский, коль есть в нем связанные глупым выстрелом в Марокко мексиканские нелегалы и японские глухонемые, и несчастливы они так по-разному.
К середине картины вдруг берет досада. Работу Иньярриту смотришь со странным равнодушием к страдающим в разных точках земного шара, теоретически теплокровным персонажам. Пытаясь разглядеть, где между премированными каннским жюри монтажными склейками из фильма вытекла жизнь.
Сухо и трезво нельзя не отметить, что Иньярриту все-таки мастер, и не только потому, что каждая из рассказанных в фильме историй снята в своем стиле и колорите. Режиссерский класс виден и в других деталях. Например, ключевая лирическая сцена между героями Питта и Бланшетт начинается с подкладывания раненой жестяного таза и достигает кульминации под характерное журчание. Это небанально придумано и точно сыграно, это должно, прямо обязано трогать. Вот это “обязано”, вероятно, и смущает в идеально выверенных кадрах, сюжетных и монтажных сцепках, стилистически разнообразных и сложносочиненных, но почему-то работающих как тумблер с двумя жестко фиксированными положениями. Иньярриту перещелкивает их образцово ритмично и четко, напрочь изгоняя ненавистную, мешающую схеме случайность.
В этом калейдоскопическом мире, если правильно смотреть, любая вещь о двух концах. И только о двух. На скольких бы языках ни говорили вавилонские обитатели...