Наверное, здесь все же что-то есть. В этом творении великого Гренуэя. Вопрос в другом, можно ли назвать это фильмом? Первая ассоциация, которая возникает у силящегося вникнуть в повествование зрителя (поверьте, это не так уж и просто, хотя бы потому, что повествования в обычном смысле слова здесь нет) – Догвиль. Я не знаю, кому первому, Ларсу Триеру или Питеру Гренуэю пришла в голову идея о том, что декорации и реализм на экране – это прошлый век. Однако, если в Догвиле условность нарисованной деревни доведена до абсолюта и с лихвой окупается игрой актеров и напряженностью действия, то в «Чемоданах» та же самая условность - больше напоминает загончики для овец и навевает мысли о маниакальной тяге режиссера к оригинальности. Продолжим наше исследование. Бесконечный ряд зрительных образов сам по себе оказывается недостаточным, чтобы в полной мере отразить многомерность мышления режиссера. Знаменитая фраза «пусть словам будет тесно, а мыслям просторно», здесь не работает. В фильме тесно всему. Кадры наслаиваются один на другой, картинки в стиле гризайль конкурируют с цветной пленкой, голоса комментаторов сливаются с актерскими, и между всем этим многообразием для нас открываются потертые чемоданы с содержимым, анализ которого возлагается на беднягу-зрителя, в глаза и уши которого льется поток… который по аналогии с гипертекстом вероятно следует именовать: гипервидео и гиперзвук. Казалось бы, такой фильм должен быть гениальным зрелищем. Возможно. Если бы режиссеру удалась задуманная завораживающая Игра символами. Но в реальности получилось наоборот. Символы играют режиссером и за их множественность исчезает собственно кино, как говорится, «за деревьями леса не видать».
Впрочем, возможно лесные чудовища ждут нас в следующих сериях? Я, пожалуй, уже не рискну проверить.
Впрочем, возможно лесные чудовища ждут нас в следующих сериях? Я, пожалуй, уже не рискну проверить.