4 ноября 2003 15:19
Размытые падающим снегом огни фонарей дрожали, грозя исчезнуть совершенно в зябкой влажности воскресного вечера. Я пришел на фильм "Возвращение", надеясь и одновременно не веря, что чудо возможно. Я вошел в зал. Свет погас и оно началось, с первого кадра захватило и потащило к себе, под воду, туда, где спокойные, приглушенные звуки, мягкий свет и мертвый покой. Я смотрел не мигая на то, как живая вода страха в начале фильма превращается в мертвую воду ужаса и отчаяния, безнадежности и невозможности что-либо изменить, вернуть в конце фильма. Я МОГ БЫ ПОЛЮБИТЬ ТЕБЯ, ЕСЛИ БЫ ТЫ БЫЛ ДРУГИМ - в бессильной ярости сжимая нож Иван кричит чужому для него мужчине, который по непонятной, необъясненной ему прихоти называет себя его отцом. Иван, пожалуй, вообще является наиболее завершенным, цельным и мощным образом, реальным героем фильма. Страх, неприятие, воля, упорство, ярость, боль - вот что его наполняет. По сравнению с ним его компромиссный брат Андрей до самого конца фильма кажется этакой серой мышкой. Но в финале именно он, практичный деятель конформистского мира, берет всю ситуацию под контроль, заставляет своего младшего брата тащить труп отца через лес, грузить его в лодку, плыть, перетаскивать вещи, но... это как агония. После этого отчаянно-напряженного жеста он снова становится покорным судьбе. Его хватает лишь на тихое "папа" в конце фильма, когда лодка с трупом отца уплывает в озеро и тонет. А упрямец-брат бежит по воде, заходясь в крике "папа", обращенном к еще недавно ненавидимому человеку. Иван - настоящий! Можно было бы много рассказать про фантастический выход мамы двух братьев, исполненный в классической манере итальянского кино 60-70-х, она, как Моника Витти, - уставшая блондинка с голыми, всегда невозможно голыми и беззащитными оттого руками, взглядом, прощающим и понимающим всех и вся. Можно рассказать про необыкновенный цвет кадра, характерный для скандинавского кино. Можно долго нахваливать музыку, звучащую так естественно и красиво. Но все это утонет в Ивановых глазах, огромных и чистых. И мы попробуем вернуться, но никогда уже не сможем.
